Охоты соколиной веселей

В шестнадцать Хаято был очаровательным ребенком. Он всегда выглядел младше своих лет, и Рюдзи относился к нему соответственно. Отчасти это было обусловлено наследственностью – отец Хаято также выглядел значительно младше своих лет, и позднее наступил момент, когда его супруга приобрела более солидный вид, чем он сам. Хаято походил на него. Он был маленьким и тонким, с очень хрупким сложением – узкой талией, изящными пальцами, почти девичьими запястьями. Те, кто видел его впервые, до сих пор принимали его за школьника. Однако тогда Рюдзи все-таки поцеловал его, положив начало их отношениям. Тогда самому Рюдзи было двадцать три, и он мог спать с кем угодно, чем периодически и занимался. Он отлично понимал, что не мог начать отношения с Хаято и потом продолжить посещать отцовский бордель на старых условиях, развлекаться или просто приглашать в свой дом девушек. Это было неприемлемо не из-за статуса Хаято, который к тому времени уже занял серьезное место в управлении кланом – просто Хаято сам был таким. Нельзя было нарушать его спокойствие по пустякам. Он с самого начала относился к людям, которых нельзя трогать без причины. Конечно, только в каких-нибудь сёдзё-мангах можно было встретить людей, внушавших уважение всем подряд. Такое стало бы возможным, если бы все подряд в этом мире были умными людьми, понимающими, что не со всеми можно играть и обращаться неуважительно. Но настоящий мир выглядит иначе, и, наверное, где-то существовали идиоты, которые могли бы принять Хаято за дешевую куклу. К счастью, Рюдзи явно к таким не относился – он знал, что, положив начало их истории, должен был негласно поклясться идти до конца. Ему было двадцать три, и он уже три года занимался делами на правах сандаймэ. Это было неправильно, ведь на самом деле клан был старым, и он мог бы быть уже наследником в пятом или шестом поколении, но в клане Мориномия было принято называть наследников не по общей родословной, а по существующим представителям старших поколений. Именно это и позволило когда-то Рюдзи решить, что он мог отменить все принципы и законы, установленные его предками. Их стерли из истории, как могли в будущем стереть и его. К своим двадцати трем Рюдзи успел насмотреться на достаточное количество казней, пыток и прочих отвратительных вещей. Он постоянно сталкивался с необходимостью карать или миловать кого-то, у его ног почти каждую неделю ползал какой-нибудь провинившийся малый из клана, которого следовало наказать. Рюдзи понимал, что верить тем, кто тебя боится – просто глупо. Страх не может заменить преданность. Преданность не может заменить верность. Потому что страх идет от инстинктов, преданность идет от головы, а верность – от всего, что есть в человеке. И он хотел верности, как и любой другой – он хотел, чтобы кто-то был рядом с ним не из страха или желания принадлежать к чему-то большому и могущественному. Рюдзи, который был лишь размытой тенью главы клана, хотел, чтобы кто-то был рядом с ним, как с человеком. Ему хотелось, чтобы его видели. И тогда он понял, что видел его только Хаято. Несмотря на свой шестнадцатилетний возраст Хаято очень умело управлялся с вверенными ему полномочиями и не принимал решений сгоряча. Он не получал удовольствие от пыток и наказаний, всегда рассуждал здраво, а там, где ему не хватало знаний и опыта, прислушивался к старшим. Он не был идеальным, но с ним можно было вести дела, зная, что он никогда не пойдет на предательство даже перед нидаймэ или оябуном. Одним летним вечером, сразу после завершения важной встречи Хаято остался в доме Рюдзи, чтобы помочь разобраться с бумагами. Они без спешки разложили договора по папкам, распределили чеки и накладные, проверили все отчеты. Это было приятное время – редкий случай, когда Рюдзи получал удовольствие от своей работы. После этого, уже собираясь домой, Хаято зачем-то спросил, чем Рюдзи планировал заняться. Такие вопросы считались неуместными, и Хаято знал об этом. Однако он решил спросить, и при этом его взгляд был прямым и открытым. Рюдзи посмотрел в эти темные глаза с горящей сердцевиной, и подумал, что Хаято впервые выглядел старше своих лет. Возможно, так казалось от усталости или просто из-за тусклого вечернего освещения. «Я тоже хочу, чтобы в моей жизни было что-то хорошее». – Я собираюсь поиграть на кото. Послушаешь? По этикету Хаято, конечно, не мог отказаться, но ведь он уже нарушил правила этой ночью? Ему было шестнадцать, и Рюдзи понимал, что все происходящее было целиком на совести более взрослого – того, кому было двадцать три. И все-таки он был уверен, что они оба прекрасно осознавали, к чему все вело. – Вы окажете мне честь, – ответил Хаято. Рюдзи вынес из своей комнаты дзюситиген и установил его в центре гостиной. Он впервые играл перед кем-то со школьных времен, и вряд ли смог бы вспомнить что-то сложное, но тогда это уже не имело значения. Хаято был его единственным слушателем, и Рюдзи знал, что этот человек его точно не осудит. Он сыграл рыбацкую песню, и на этом остановился. Стоило ли ради пары минут вытаскивать тяжелый дзюситиген из цельной древесины и устанавливать его в гостиной? Стоило. – Кото и вправду дракон среди музыкальных инструментов, – тихо сказал Хаято, когда Рюдзи выпрямился. – Вам нужна практика. После этих слов Рюдзи поднялся с колен, подошел к Хаято и поцеловал его, поставив точку во всех сомнениях. Он запомнил, как кончики дрожащих пальцев коснулись его щеки, и Хаято выдохнул словно с облегчением. Открывая глаза, Рюдзи успел поймать движение, которым Хаято поднял ресницы – в нем не было нерешительности, но ощущалось желание задержаться. И если душа умеет петь, то в тот момент душа Рюдзи зазвучала гораздо складнее замолчавшего несколько мгновений назад дзюситигена. «Я хочу, чтобы у меня было хоть что-то ценное в этой жизни». Эта мысль скреблась в его внутренностях с десяти лет, и теперь, поцеловав эти нежные губы, Рюдзи подумал, что скоро она исчезнет, уступая место другой. «Я хочу стать тем хорошим, что будет в твоей жизни». Он ждал еще год, пока решился перейти от поцелуя к полноценной близости. Хаято казался ему слишком хрупким для физического соития, и это было неправильно – уже если и стоило бояться за него, то точно не за тело. Разум Хаято, воспитанный и взращенный кланом, терпел куда больше боли, потому что его с детства приобщали к этой жестокой жизни. Нужно было сомневаться не перед постелью, а перед столом, за которым решались чужие судьбы и совершались самые тяжелые преступления. Но Рюдзи не мог позволить себе коснуться его тела по-настоящему, и только когда Хаято шел восемнадцатый год, они действительно перешли черту. Удовольствие, полученное тогда ими обоими, выходило за границы тела, потому что они знали, что получали друг друга, а не просто удовлетворение. С самой первой ночи секс с Хаято дарил куда больше, чем возможность утолить страсть и получить удовольствие – это было подтверждением выбора, сделанного несколько лет назад. Они знали это и ни на что не жаловались, даже если становилось слишком тяжело. Сейчас многое менялось. В день, когда Хаято озвучил его согласие на условия Ю Соквона, Рюдзи понял, что в этом поступке формально все было правильно и привычно, но заглядывая вглубь, можно было увидеть конфликт. Это верно, что Хаято сделал все для него – произнес слова, которые оцарапали бы Рюдзи язык, оставив привкус крови. Но Хаято сделал это с удовольствием. То, что доставило бы Рюдзи страдания, принесло Хаято радость. Рюдзи был вынужден уступить Ю Соквону, а Хаято хотел сделать это. В двадцать пять Хаято стал сильнее, и Рюдзи знал, что скоро их союз будет держаться не на преданности и верности, а на более сильных, но сложных чувствах, которые обязательно должны быть взаимными. Он был готов пойти на это – отпустить Хаято, позволив ему мыслить свободно. Сокол рождается, чтобы взлетать высоко, а не сидеть, прикованным к дракону. Хотя если дракон пожелает, может взлететь вслед за соколом. Они оба умеют летать. Еще ребенком Рюдзи увидел грифа, прикованного к огромному пню. Это было в небольшом парке при храме, посвященном богу денег. Гриф сидел на пне, и Рюдзи, зачарованный спокойствием и ощущением силы, исходившим от него, подошел ближе. Он помнил, что мать взяла его за руку, тревожась и не разрешая подходить ближе – ему было лет пять, и он мало чего понимал. Подумать только, Хаято тогда даже на свете не было. – Мама, разве он не умеет летать? – спросил Рюдзи, сжимая материнскую ладонь. – Умеет. Посмотри на кольца на его шее и ножке. Видишь цепь? Только после этого замечания Рюдзи разглядел железные кольца – одно было на шее грифа, а другое блестело на лапке. Через кольца была продета цепь, которая крепилась к отверстию, просверленному в пне – оно было в самом низу. Даже если бы гриф разбил одно кольцо, второе не позволило бы ему взлететь. Но в таком положении он вряд ли мог бы справиться хотя бы с одним кольцом. – А зачем его привязали? – Чтобы он не улетел. – Почему? – Потому что он принадлежит людям. – Кто так сказал? – удивился Рюдзи, чувствуя непонятную обиду за грифа, которому запретили летать. – Он не вернется, если улетит. – И пусть не вернется. – Так нельзя. Его поймали специально. – Специально? Зачем? Его съедят? Мать взяла его на руки – она редко делала это, но теперь почему-то решила побаловать сына. – Нет, дорогой. Просто люди захотели, чтобы он был здесь. Захотели. Это уважительная причина? Просто захотеть. Разве можно получить что-то, только потому, что хочешь? – А если я его отвяжу? – хватаясь руками за воротник ее пальто, спросил Рюдзи. – Он уже не улетит, потому что разучился? – Милый, птицы все равно умеют летать, даже если их долго держат на цепи. Птицы знают, что такое свобода, сколько бы без нее ни жили. – Тогда давай отпустим его, мама, – предложил Рюдзи. – Нельзя. Он не наш. – Он ничей, – уверенно сказал Рюдзи. – Его можно отпустить. – Он поранит тебя, если подойдешь. – Почему? – Потому что он ненавидит людей. – Он обиделся, потому что люди злые, – сказал Рюдзи, словно сам не был человеком. – Ты прав, – вздохнула мама. – Ты даже сам не представляешь, насколько ты прав. У того грифа были воспаленные глаза, Рюдзи даже запомнил капли гноя, застрявшие в уголках и подрагивавшие, когда гриф крутил головой. Но все-таки какие у того грифа были когти… Птицы все равно знают, что такое свобода, сколько бы без нее ни жили. Возможно, Мидзуки не был соколом или птицей вообще, но ему тоже хотелось быть свободным. И возможно, Рёхэй думал о нем, так же, как и Рюдзи думал о Хаято: «Я хочу, чтобы и в моей жизни появилось что-то хорошее». Им обоим не повезло – Мидзуки и Маэда оба оказались страшно невезучими. Потому что Мидзуки не хотел быть рядом с Рёхэем, а тот не мог отпустить его. И оставаясь рядом, они делали друг друга несчастными, но положить конец этому было нельзя, потому что Рёхэй оказался сильнее Мидзуки Цукасы и мог привязать его к себе. Рюдзи понимал суть желания Рёхэя – он впервые подумал, что действительно проник в его разум и посмотрел хотя бы на часть мира его глазами. Рёхэй проигрывал в любом случае – отпустил бы он Мидзуки или удержал его при себе, все равно он должен был признать поражение. * Во вторник Фредди пришел к ним домой – Соквон специально договорился с ним об этом, чтобы дети его увидели и запомнили. К этому времени он успел переговорить с владельцем «Акай Сора» и сообщить о своем намерении приехать на один день в Японию, чтобы уладить все дела. Конечно, к его словам о готовящемся нападении владелец отнесся с недоверием, но Соквон уже успел выяснить, что это был за человек, и насколько серьезными были его связи в сфере недвижимости и предпринимательства в целом. Зная, что этот человек не имел особой поддержки в полиции, а владельцы окружающих заведений завидовали ему, и потому не особо горели желанием помогать в трудные моменты, Соквон уже не сомневался, что к концу недели комплекс будет полностью в его руках. Без должной поддержки выжить после полного разрушения репутации было нельзя, и потому нынешний хозяин «Акай Сора» должен был согласиться на его весьма выгодные в этой ситуации условия. В конце концов, Соквон давал ему нормальную цену, в которую входили не только голые здания и территория, которую можно было использовать под застройку – в общую стоимость включался даже потенциал развития заведения. Хотя никакого развития у «Акай Сора», конечно, уже быть не могло. – А твои дети часто видят европейцев? Они вообще телевизор смотрят? – спросил Фредди, когда они были уже в машине. – Им не нравятся фильмы, – сказал Соквон. – Но они не так давно с удовольствием смотрели «Улицу Сезам», правда, только ранние выпуски. – Спасибо за то, что сравнил меня с бисквитным монстром, – фыркнул Фредди. – Ты сам-то «Улицу Сезам» смотрел? Там одни уродские куклы, а меня интересует, видели они европейцев или нет. Людей, а не кукол. – Они не будут на тебя таращиться, – пообещал Соквон. А обещать было нельзя. Все трое уселись напротив Фредди и принялись сверлить его своими бусинками, от чего тот как-то скукожился на диване и даже сделал несмелую попытку уткнуться в телефон. Соквону, конечно, было смешно, но с другой стороны, детям уже сейчас нужно было понять, что этот человек надежный, и на него можно положиться. Фредди, который явно мечтал свалить куда подальше, наверное, не очень походил на дяденьку, которому можно доверить трех беспокойных детей. Хорошо, что это длилось недолго – из кухни вернулась няня Еын, и Соквон забрал Фредди в кабинет, чтобы обсудить там детали их воскресного перелета. – А няня полетит с ними? – спросил Фредди, когда они остались наедине. – Я заметил, что они очень близки. Если бы няня полетела в Японию, им было бы легче. Соквон, который уже успел усесться за стол, отвел взгляд от экрана компьютера и покачал головой: – Нет, няня останется в Корее. – Почему? – Конечно, было бы проще отправить ее вместе с вами, – согласился Соквон. – Но если я никогда не вернусь, детям придется остаться на Хоккайдо до совершеннолетия. Няня не может жить в Японии с ними. Она и так постоянно остается с ними на ночь, если я улетаю. Няня вкладывает в них столько сил – я вряд ли смогу вообще когда-нибудь заплатить ей достаточно, чтобы отблагодарить за это. Но я не могу требовать, чтобы она переживала еще и этот стресс. Фредди явно не понимал его логику. – Но какой стресс? Она полетит с ними, а потом вернется, если… ну, если ты не можешь их забрать. – Ты представляешь, как ей будет тяжело оставить их и улететь? Соквон на секунду замолчал, подумав, что Фредди не был виноват в том, что не мог его понять. Чтобы мгновенно вникнуть в эту логику, нужно было жить с детьми постоянно и знать, какие связи образуются, если делить с ними свою жизнь. – Фредди, если няня полетит с вами, они будут думать, что хотя бы этот человек останется с ними. А когда она соберется улететь и оставит их в доме, это станет шоком. Представляешь эту сцену? Да они за машиной побегут! Няня Еын тоже расстроится. Зачем так их травмировать? Заинтересованный взгляд Фредди раздражал, но вместе с тем был еще и весьма занятным. Чувствуя, что ему было, что сказать Соквон замолчал и даже сделал приглашающий жест рукой, как бы прося высказаться. – Ты стал настоящим папочкой, – воспользовавшись его готовностью, сказал Фредди. – Думаешь так, как думал бы родитель. – Папочкой, который оставляет их, чтобы, возможно, умереть, – сказал Соквон. – Даже не думай подыхать, – засмеялся Фредди. – Ты должен мне и няне Еын по десять миллионов долларов, так что выживи и расплатись с нами, а потом делай что хочешь. Соквон много кому был должен, поскольку справиться в одиночку все равно не было возможности. Впрочем, из числа этих людей он смело убирал Кансока, поскольку тот, хоть и предоставил ему свой частный самолет на ближайшие десять дней, все равно был просто обязан делать все, о чем Соквон его просил. Они оба знали, за какие грехи расплачивался Кансок, и никто не собирался возражать. Уже на следующий день Соквон воспользовался частным самолетом Кансока для перелета в Японию, причем забронировал место в Нарите, где было меньше шансов столкнуться со слежкой. Заблаговременно заказанная машина уже была на месте, когда он приземлился. Эта же машина понадобилась ему, чтобы добраться в спокойствии и тишине. Он специально выбрал автомобиль, поскольку знал, что наблюдение могло бы застать его на любом рейсе гражданской авиации, а передвигаться на частном самолете в воздушном пространстве Японии без предварительно полученного разрешения было нельзя. Приземлиться один раз в Нарите – это еще можно, но летать по разным аэропортам, не привлекая внимания – об этом не могло быть и речи. Дорога была пустой, и можно было расслабиться – в Эбину отправлялось не так уж и много людей, и это направление обычно оставалось свободным. Так что они с Сынмином без проблем преодолели чуть меньше часа пути и приехали в город незамеченными. * Вечером в среду Цукаса получил запонки, которые изготовили на удивление быстро. Он даже удивился их сходству с оригиналом – они были точно такими же, как и те, которые ему отдал Сынмин. Решив не спешить, чтобы не вызывать подозрения, Цукаса подождал до следующего вечера, и в четверг опять попросил отвезти его в «Ликорис». Рёхэй согласился свободно, но Цукаса понял, что тот не горел желанием отпускать его куда-то. Они по-прежнему проводили вместе много времени, поскольку Цукаса не ограничился рисунком запонок – останавливаться было нельзя, чтобы Рёхэй не понял, зачем вообще все это рисование было нужно. Цукаса продолжал рисовать и извел три полных альбома, пока они беседовали часами, обсуждая события детства, общие впечатления. Они даже поняли, что пели разные версии песен для «Тыквенного острова», поскольку Рёхэй взрослел в Ямагате, а Цукаса на Хоккайдо. – Я заберу тебя в одиннадцать часов вечера, – сказал Рёхэй, наблюдая за тем, как Цукаса застегивал пуговицы рубашки и поправлял манжеты. Запонки были на месте. Очень выручало то, что Цукаса и раньше носил эти запонки по будням, а не по особым случаям, а потому Рёхэя не удивляло то, что он собрался воспользоваться ими сейчас. План был простым – прийти с этими запонками, получить оригинальные, если они были в «Ликорисе» и вернуться. Цукаса очень надеялся, что оригинал был или у того самого официанта или у одного из парней, работавших на Соквона. Отсутствие обратной связи делало жизнь значительно сложнее, да и в целом планы Соквона вносили свои коррективы в намерения Цукасы. Цукаса размышлял над тем, стоило ли ему просить Рёхэя убрать Кисараги и Эбихару из «Акай Сора». Был ли вообще смысл говорить с ним на эту тему и не мог ли Рёхэй использовать эту просьбу в своих целях? В последние дни Рёхэй стал значительно смелее – до этого он ложился спать одетым, но вчера он оставил свою пижаму и улегся только в нижнем белье. Цукаса даже успел разглядеть его татуировку, стелившуюся по правому боку и поднимавшуюся на плечо через лопатку. Приближение смерти могло толкнуть Рёхэя в любую сторону, и тревожить его сейчас лишними просьбами не хотелось. Но что важнее – попытаться сохранить чью-то жизнь или удержаться и провести эти последние дни в спокойствии? Такие мысли казались нелепыми и забавными, и, заметив его улыбку, Эбихара опять удивился: – Вам что – смешно? Кажется, ничего веселого не происходит. – Вообще смеяться можно гораздо чаще, чем предполагают люди. Ну, как он мог объяснить, что его смешило собственное положение? Сама мысль, что секс с ним мог казаться Рёхэю чем-то настолько ценным, что его можно было бы даже использовать в качестве оплаты за услугу, казалась нелепой. Цукаса думал, что в университете он переспал с кучей людей, и никто из них не полагал, что происходило нечто особенное. Странным было и то, что еще несколько дней назад мысль о сексе с Рёхэем казалась ему противной до смерти, а теперь он думал об этом вполне спокойно, словно отстранившись. В тот вечер, когда Рёхэй приставил дуло к его лбу, Цукаса все еще не принял мысль о том, что останется в живых, и поэтому все произошло так, как произошло. Но теперь, когда он понимал, что его жизнь вполне могла сохраниться, ему хотелось большего – оставить еще двух человек, а не наблюдать за их смертями. И теперь физическая близость с Рёхэем уже могла бы приобрести некоторый смысл, пусть даже и не тот, который вообще должен иметь секс. Цукаса умел заставлять себя делать то, что ему не хотелось, но только при условии, что цель или плата за эту жертву была известной и разумной. И все-таки он надеялся, что до самого дурного не дойдет. Рёхэй был достаточно умным, а еще очень гордым, чтобы довольствоваться простым физическим контактом. Отдав свое тело, но отгородившись эмоционально, Цукаса мог бы обидеть его даже сильнее, чем сейчас, когда он оставался неуступчивым и холодным. По отношению к Рёхэю это было не очень порядочно, но из ситуации, в которую они оба сами себя загнали, нельзя было выйти, сохранив идеально чистый моральный облик. Цукаса мог воспользоваться расположением Рёхэя, а тот мог любоваться его шрамами и обводить их языком и пальцами – они оба чем-то жертвовали и что-то получали взамен. Они с Эбихарой сидели в ресторане «Ликориса», и официант, который в прошлый раз передал ему записку, держал их в поле зрения, ожидая, когда Эбихара уйдет. Наверное, передать запонки можно было и при нем, но парень не рисковал, и Цукаса его понимал. Зато по взгляду официанта можно было точно понять, что оригинальные запонки были у него. Парень даже удовлетворенно кивнул, увидев, что Цукаса пришел с копией. – Эбихара, ты очень хороший человек, – допив свой кофе, сказал Цукаса. – Ты должен остаться в живых. Я хочу, чтобы ты вышел из «Акай Сора» в одиннадцать часов вечера и не возвращался в комплекс. – У вас коротковатая память, – заметил Эбихара, приподнимая брови. – Меня все равно найдут, и я уже говорил об этом. Никто не может спасти меня от гнева Мориномия. – Если я останусь в живых, то попробую договориться с ними. Эбихара покачал головой: – И что дальше? Мне все равно некуда идти. Вы ведь не знаете? У меня только среднее школьное образование. Ах, черт возьми, как же сложно говорить с человеком из нормального мира… Но ладно, время у нас еще есть, так что объясню, – улыбнулся он, взъерошивая волосы и сразу же приглаживая их ладонью. Цукаса кивнул: – Уж, пожалуйста, объясни, – попросил он. – Мой отец задолжал крупную сумму, и проценты росли быстрее, чем на его голове появлялись седые волосы. Его положение в клане ухудшилось – в сорок шесть лет его поставили в один ряд с мелочью, типа тех ушлепков, что сидят в подвале и сторожат бордель. Время шло, а он ничего не мог сделать – выплачивал только часть процентов, а основного долга даже коснуться не мог. И тогда господин Маэда выкупил его долг, а взамен забрал меня. Мне было шесть лет, когда это случилось. Я принадлежу этой семье, но не являюсь ее частью. Вот и еще одна шокирующая история, которая выглядела бы уместнее в феодальное время. В эпоху Эдо такое ни у кого не вызвало бы подозрений или удивления, но сейчас… – Меня вырастили так, чтобы я всегда был при господине Дзиро, – сказал Эбихара. – Я должен защищать его и по возможности удерживать от поступков, о которых потом можно пожалеть. Чаще всего мне это удается. – И поэтому у тебя только средняя школа, – понял Цукаса. – Чтобы ты никогда не мог поднять голову. – Потому что средняя школа была бесплатной, и да, потому что отсутствие образования делает меня зависимым. Меня вырастили так, чтобы я навсегда застрял в этой заднице и никогда из нее не выбрался. Так что даже если сейчас я спасусь, то куда я пойду? В двадцать четыре года устроюсь мойщиком окон или буду сортировать мусор на конвейере? – Побольше уважения к честным видам труда и профессиям, – серьезно прервал его Цукаса. – Мойщики окон не портят другим жизнь, а наоборот, приносят пользу. Но если рассматривать эти варианты с финансовой точки зрения, то да, выходит не очень красивая картина. – Я о том и говорю. Я не против работать кем угодно, но хватит ли мне на проживание? Когда падет семья Маэда, я лишусь дома и всего – абсолютно всего. И даже если я буду действительно сортировать мусор или работать сторожем, мне не хватит даже на аренду маленькой комнаты. Как прожить при таких данных? – Это понятно, но я не могу принять твою смерть, – вздохнул Цукаса. – Хорошие люди не должны умирать только потому, что родились не в том месте. Эбихара тихонько рассмеялся: – Хорошие люди ежедневно прыгают с мостов или гибнут на рельсах метро, потому что жизнь загнала их в угол, а они ничего не могут с этим сделать. Так что я не исключение. Если вы хотите сберечь мою жизнь только потому, что сами останетесь живы, это очень хорошее намерение, но спасибо, я лучше откажусь. – Ты ничего не видел кроме жизни в клане, – сказал Цукаса. – Сейчас тебе кажется, что вот это дерьмище, в котором плавают люди Маэда – это все, что есть, и все, что тебе доступно. Но мир гораздо больше, чем ты думаешь. – Вам виднее, – пожал плечами Эбихара. – Вам есть, с чем сравнить. – Так что послушай моего совета, парень, – со вздохом попросил Цукаса. – В одиннадцать ночи ты должен уйти из «Акай Сора». Не бойся наказания, все равно карать тебя за это будет некому – никто из Маэда не выйдет за ворота. – Отлично, я вас понял. А теперь, может быть, нам подозвать того официанта? Пусть скажет или сделает, что должен, он уже дыру в вас просверлил. Дурить Эбихару было бесполезно – он прожил в преступном мире всю жизнь, и видел такое не раз. Цукаса даже подумал, что очень сильно глупил, полагая, что запонки можно было получить и без присутствия Эбихары. В любом случае, именно добрый и честный Эбихара позволил ему созвониться с Соквоном, положив начало всему, что происходило сейчас. – А с чего вы решили, что я не должен умирать? Еще неделю назад вам было все равно. – Мне никогда не было все равно, но неделю назад я думал, что и сам умру, и поэтому я считал, что не имею права что-то тебе советовать, а сейчас мне показали, что человек не может сам решить, когда ему умереть. Это неправильно, если есть люди, которые хотят видеть его живым. Он должен для начала посоветоваться и с ними. Никто в этом мире не живет сам по себе, и мы не можем решать за других, хорошо им будет или плохо, если мы умрем. – У меня нет таких людей. – Есть я. И я хочу, чтобы ты жил. Эбихара посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц и усмехнулся: – А не боитесь мне такое говорить? У вас есть дар привязывать к себе людей. Ю Соквон сошел с ума, когда подумал, что вы умерли, а господин Маэда творит безумие сейчас, когда считает, что вы должны умереть с ним. Не страшно, что еще и третий человек привяжется? Цукаса засмеялся. Захотелось дернуть его за ухо или прижать пальцами нос – до того Эбихара сейчас был похож на ребенка, решившего подразнить взрослого. – Не боюсь. Ты во мне даже старшего брата не видишь, о чем здесь вообще можно говорить, – ответил он, поправляя на манжетах уже оригинальные запонки с передатчиками. Эбихара не стал спрашивать, что это были за запонки, и просто посоветовал выбросить копию в мусорное ведро в туалете, поскольку туда никто из подвала никогда не заходил – у них были свои санузлы. * – Ю Соквон был в Японии и уже успел улететь? – спросил Рюдзи, когда Хаято вошел в кабинет. Они редко пересекались в основном офисе Рюдзи, поскольку обычно предпочитали вести дела в более неформальной обстановке или гостиничных номерах. Правда, сейчас у Хаято была уважительная причина для такого внезапного визита – Ю Соквон навестил страну и успел улететь, а они узнали об этом, только когда его самолет покинул Японию. Хотя он мог и паромом доплыть – они даже понятия не имели, как он прибыл, и каким образом вернулся в Корею. Они просто знали, что он был здесь, а сейчас его уже и след простыл. Учитывая его ультиматумы и вообще странное и непредсказуемое поведение, такие передвижения пугали. Не мог ли Ю Соквон совсем обезуметь и сдать все дела в центральную полицию? – Да, он был здесь, – кивнул Хаято. – Он выкупил «Акай Сора». Насколько я понял, он потратил на это почти все свои деньги. Сейчас в Сеуле у него остался кинотеатр и два небольших ресторана. Самые дорогие активы проданы, вырученные деньги вложены в покупку «Акай Сора», и теперь он может диктовать нам условия. Он уже связался со мной. Ю Соквон действовал быстро и решительно. Каким образом он смог всего за пару недель выкупить огромный комплекс? При ограниченных финансовых возможностях это было очень трудно. – Потратил почти восемьдесят процентов своих денег на выкуп центра в Эбине? – удивился Рюдзи. – Да он и впрямь сумасшедший. Такое помешательство вызывало даже уважение. Ю Соквон бросил почти все свои силы на месть, и это просто поражало. – Что за условия он поставил? – поинтересовался Рюдзи, наливая Хаято чай. – Он хочет, чтобы мы дали отмашку не в полночь, а чуть позже. К тому же, вся охрана в «Акай Сора» будет подчиняться ему, а это почти тридцать человек. Гораздо больше, чем мы могли бы ему позволить. Сегодня утром Рюдзи думал, что они могли бы позволить Ю Соквону привести с собой пять человек. Теперь приходилось мириться с тем, что этот чертов кореец управлял всем штатом охраны, и в его власти было в шесть раз больше людей, чем они планировали. Все-таки не стоило его злить. – Также он хочет, чтобы мы оставили Маэда Рёхэя ему. По плану это будет не очень сложно, – продолжил Хаято. – Маэда все равно уйдет из зала и направится в другое помещение, так что мы можем просто сообщить Ю Соквону, куда он ушел и оставить их наедине. – Все камеры «Акай Сора» станут глазами Ю Соквона, – сказал Рюдзи. – Ему даже не понадобится наша информация. Возможно, мы сами будем обращаться к нему за помощью. А что с владельцем комплекса? – Он свернет свои дела к субботнему вечеру и уберется подальше, – вздохнул Хаято. – В воскресенье Ю Соквон будет в Эбине. – Почему не раньше? – удивился Рюдзи. – Было бы удобнее – обойти все номера, заглянуть во все углы. – Думаю, он не хочет светить лицом перед семьей Маэда, – нахмурился Хаято, делая небольшой глоток и закрывая глаза. – Он ведет себя так, будто Мидзуки жив. Я думал об этом всю дорогу, пока ехал сюда. Если представить, что Мидзуки жив, то ему нечего делать на встрече, которая начнется в полночь – он не часть клана. Тогда все будут заняты в главном зале, и Ю Соквон сможет найти и забрать Мидзуки, пока все будет спокойно. Когда они оба окажутся в безопасности, нам будет позволено напасть. – Если предположить, что Мидзуки жив, становится понятно, почему Ю Соквон не хочет прилетать раньше, – согласился Рюдзи. – Чтобы не тревожить Рёхэй-сана напрасно. Чтобы Рёхэй-сан не изменил планы в последний момент. Ю Соквон должен действовать быстро, но осторожно. – Он уже действует быстро и осторожно, – сказал Хаято, возвращая чашку на блюдце. – Он становится пугающим. Я сказал ему, что мы можем и не работать в соответствии с его указами – владение комплексом не делает его нашим хозяином. Он согласился, но сказал, что как владелец «Акай Сора» может открыть все наши планы полиции Эбины, а это уже другая префектура, и разбираться там будет сложно. Если же мы будем с ним сотрудничать, то он просто закроет всю информацию и снесет комплекс, чтобы замести следы. Никто ничего не узнает. Нам это выгодно – чем меньше проблем доставит чистка, тем меньше крови с тебя выпьет оябун, когда все вскроется, – добавил Хаято с еще одним усталым вздохом. Ю Соквон вынудил их своим ультиматумом выдать информацию о месте проведения мероприятия, а потом воспользовался этими данными и выкупил комплекс целиком. Он рискнул почти всем, что имел. Он и вправду был сумасшедшим. * Вечер пятницы и всю субботу Соквон решил провести в доме. Владелец продал ему «Акай Сора» с громким и натужным скрипом, но перспектива полностью утратить репутацию все-таки сделала свое дело. Этому человеку нужно было хорошо подумать, прежде чем соглашаться на проведение мафиозного мероприятия. Конечно, Маэда имели влияние, и их могли бояться в Токио, но, боясь попасться Мориномия, они все-таки выбрали место в провинции, где можно было делать, что угодно. Никто даже не догадался бы, что они собрались где-то в Эбине – никому бы и в голову не пришло их там искать. Они предложили владельцу вполне приличную для Эбины сумму, и тот согласился освободить для них комплекс к двадцать восьмому апреля. Ему гарантировали, что все пройдет безопасно и тихо, и, конечно, именно так все и должно было случиться. Однако вмешались посторонние, о планах узнали, и теперь «Акай Сора» должен был превратиться в настоящее поле битвы. Владелец комплекса при этом мог оказаться в совсем уж неприятном положении. Во-первых, сохранив «Акай Сора» за собой, он обязательно понес бы колоссальные финансовые убытки. А во-вторых, в обществе сразу распространились бы новости о том, что он договорился с мафией из Токио – и не просто с мафией, с ветвью предателей. Окружающие вполне могли воспринять его материальный ущерб как кару господню за то, что он из жадности согласился принять в своем заведении преступников без чести. Это гораздо позже, если бы все развивалось так, как они хотели, Маэда могли бы приобрести статус настоящего клана. Тогда никто даже не вспоминал бы о том, что они кого-то предали или подставили, но сейчас, когда они даже толком не успели оформиться, для окружающих они оставались лишь отщепенцами, вообразившими себя хозяевами. Связавшись с такими людьми и на этом же погорев, владелец комплекса мог потерять как деньги, так и репутацию. Он не был глупым, и довольно быстро все понял, а потому сдал ключи и документы, пообещав решить оставшиеся вопросы позднее. Соквон даже согласился объявить, что выкупил «Акай Сора» еще в марте, задним числом передвинув даты на документах – это вообще могло снять с нынешнего владельца все подозрения. Взамен на эту деталь Соквон попросил владельца продолжать общаться с семьей Маэда и скрыть от них тот факт, что он больше не являлся хозяином комплекса. Это было разумно, поскольку их могла встревожить внезапная смена владельца, а навлекать на себя их обиду или гнев средний японец вряд ли хотел. Всего за сутки Соквон распустил всю охрану «Акай Сора» и заменил ее нанятыми заранее убийцами. При этом он выяснил, что у Сынмина не было совсем никаких организаторских способностей – он был хорош в исполнении приказов и принятии личных решений, но управлять другими людьми точно не мог. Так что руководить наемниками Соквону предстояло самостоятельно. Он бы уволил и персонал, но тогда Рёхэй, который решал почти все вопросы, точно бы обо всем узнал. Поэтому Соквон решил, что официанты, прачки, повара и горничные покинут свои рабочие места в половине двенадцатого, как и было задумано ранее. Заблаговременно прочесав все помещения по камерам, Соквон надеялся найти Цукасу, а потом освободить его до того, как начнется бойня. Для этого ему и была нужна небольшая отсрочка – чтобы Маэда полностью втянулись в процесс последней части празднования и забыли обо всем. Единственное, что его раздражало – он получил все настоящие планы зданий и нашел помещения, в которых не было камер, но установить наблюдение в них не удалось. Он действовал из-за спины бывшего владельца, а тот до одури боялся что-то менять и вообще как-то отсвечивать перед Маэда. Соквон подозревал, что в одном из таких скрытых помещений Рёхэй и хотел спрятать Цукасу, но все-таки ему хотелось верить, что это было не так. Начиная с четверга на территории «Акай Сора» постоянно находился кто-нибудь из ветви Маэда, и обо всех изменениях докладывали Рёхэю. Если у того возникали вопросы, он звонил владельцу и спрашивал, чем тот занимался, и не решил ли он отступить от их договора. Такой контроль пугал владельца настолько, что он боялся отдавать лишние распоряжения менеджерам. Зато в «Ликорисе» все было сработано как надо – запонки передали Цукасе, и Соквона приятно грела мысль, что даже без камер его можно было найти. Установить приемник для встроенных передатчиков можно было всего за пару часов – Сынмин обещал справиться с этим в воскресенье после обеда. На этом стоило остановиться. Соквон понимал, что излишняя активность и давление на владельца уже ничего не могли ему дать. Он сделал все, что можно, оставаясь при этом в тени и минимально действуя на нервы мафии. Теперь оставалось только дождаться воскресенья, и это время Соквон должен был провести с детьми. * Татуировка Рёхэя была необычной – без цветов и шипов. Это были темно-зеленые водоросли, тянувшиеся от талии к плечам и струившиеся тонкими линиями. Без крупных соцветий, рыбок, шипов или символов смерти и убийства. Создавалось впечатление, что Рёхэй набил этот рисунок только потому, что так было надо. – За один раз набили или в несколько заходов? – спросил Цукаса, откладывая альбом, который взял с собой в спальню. – За один раз. Я даже потерял сознание под конец – это было слишком долго. Мастера работали по очереди, и я лежал довольно долго. – Очень больно? – Нет. Просто хотелось пить. Рёхэй протянул к нему руку и осторожно спустил расстегнутую рубашку с его плеча. В этот момент Цукаса подумал, что, возможно, стоило хоть раз оттолкнуть его – сделать что-то резкое. Неважно, был бы от этого толк или нет – нужно было показать, что ему не по душе такие прикосновения. Но ведь Рёхэй и сам прекрасно это знал? Цукаса пытался понять себя самого – почему он был таким спокойным и даже апатичным с самого начала этого двадцатидвухдневного периода. Не хотелось провоцировать и злить – это правда. Но над этим преобладало и другое желание – не опускаться до дешевых сцен и криков. Они были страшно гордыми. Рёхэй не мог опуститься до полного акта насилия, а Цукаса не позволял себе сходить к бессмысленному сопротивлению. Они установили странный баланс, который можно было нарушить легким движением, но за прошедшие двадцать дней ни один из них не сделал ни одной серьезной ошибки. И баланс сохранялся. – Любил ли я кого-нибудь в своей жизни? – задумчиво спросил Рёхэй, касаясь шрама на груди Цукасы. – Если то, что я чувствую к тебе – не любовь… то я вообще никогда не любил. – Уже не так важно, что именно ты чувствуешь ко мне, – ответил Цукаса. – Скоро все закончится. Рёхэй накрыл ладонью его грудь, словно пытаясь согреть свою руку – кончики его пальцев были холодными. Это было странно, но физически такие прикосновения не были отталкивающими – Цукаса вполне спокойно мог их выдержать. Немного помолчав, Рёхэй медленно кивнул и улыбнулся: – Завтра у меня нет никаких дел. Это последний полный день, который мы проведем вместе, а потом мы оба исчезнем. Впереди оставалась суббота, а в воскресенье кто-то действительно должен был умереть – кто-то один или они оба.