Охоты соколиной веселей

7:00 – 11:00 Утро двадцать восьмого апреля проникло сквозь щель между плотными шторами в спальне, и Цукаса поймал этот тонкий луч, робко пробившийся в темное пространство комнаты. Они оба не спали, но и не говорили. Ночь прошла в размышлениях и молчании, и Цукаса точно не мог сказать, спал ли вообще кто-то из них двоих. Возможно, он сам забылся ненадолго – не дольше, чем на полчаса. Возможно, это было даже несколько раз. А может быть, ему так просто казалось. Цукаса думал, что в любом случае увидит Соквона. Или Соквон увидит его – живым или мертвым. Во всяком случае, меньше, чем через сутки они должны были встретиться в любом случае. – Это последнее утро, которое мы встречаем в этой постели, – сказал Рёхэй, находя его руку под одеялом. Вчера он настоял на том, чтобы они накрылись одним большим одеялом. Это была совершенно новая огромная вещь из мягкой шерсти, которую Рёхэй вытащил прямо из бумажной упаковки и расправил поверх постели, когда Цукаса вернулся из душа. Он сказал, что хотел провести эту ночь вместе, не разделяясь разными одеялами. – Ты прав, – согласился Цукаса. – Все, что мы будем делать… это будет в последний раз. Цукаса сжал его руку, впервые ответив на прикосновение. Это не было проявлением чувственности – ему хотелось просто сделать что-нибудь для Рёхэя. Он много думал прошлой ночью, и самой ужасной для него была мысль о молодости Рёхэя, которому шел тридцать седьмой год. Рёхэй не прожил даже половину своей жизни, но уже собирался уйти. – Я так и не узнал, что значит быть любимым тобой, – сказал Рёхэй. – Но есть люди, которые живут до восьмидесяти, не зная взаимной любви. Поэтому я не сожалею о том, что мы ни разу не занялись любовью и не были близки. Ты отдал мне все, что мог – девятнадцать раз мы встретили утро вместе, и столько же раз заснули в одном доме. Много раз обедали вдвоем, и еще больше говорили, особенно в последние дни. Я узнал о тебе так много, и многое рассказал о себе. Я жил в тебе, и ты живешь во мне. Это больше, чем у меня могло бы быть. Когда они поднялись с постели, Рёхэй поймал его сзади и обнял, прижимаясь лицом к его плечу, а потом и к шее. Они оба были еще теплыми из-под одеяла, и Цукаса с тоской и страхом подумал, что в жизни Рёхэя это тоже был последний раз, когда его тело хранило тепло, подаренное ночным сном. Он медленно развернулся, а потом обнял Рёхэя в ответ. – Что бы ни случилось сегодняшней ночью, ты должен знать, что я любил тебя с той страстью, на какую был способен, – прошептал Рёхэй. – Я отдал тебе лучшее, что во мне было. – И я отдал тебе, что мог, – ответил Цукаса. – Я знаю, – улыбнулся Рёхэй. – То, что я не принуждал тебя к сексу – это тоже лучшее, что я мог тебе отдать. Вместо ответа Цукаса сжал его крепче, давая понять, что был очень благодарен за сдержанность и понимание. Рёхэй знал истинную ценность вещей. Во многих других случаях мужчина решил бы, что отдает лучшее бесконечными ночами, наполненными страстью и удовольствием, но Рёхэй знал, что в их случае секс мог бы убить все, что успело вырасти между ними. Он сберег все эти чувства, сделав так, чтобы Цукаса мог если не любить, то хотя бы уважать его за победу над своими желаниями. * С утра пораньше Рин постучалась в спальню. Ее волосы были растрепанными, но зато в живых карих глазах Соквон не увидел ни следа сна – очевидно, она проснулась уже давно. В ее руках была маленькая подушка, с которой она привыкла засыпать в последнее время. – Мы уезжаем сегодня? – уточнила она, когда Соквон закрыл за собой дверь и взял ее на руки. – Да. – И тот некрасивый самчон тоже будет с нами? В том, что Фредди показался ей некрасивым, не было ничего удивительного – Рин считала некрасивыми всех взрослых, которые не входили в семью. Она и няню Еын поначалу побаивалась, а уж о том, как она привыкала к воспитателям в детском саду, Соквон старался не вспоминать. – Он не некрасивый самчон, а господин Пейдж, – поправил ее Соквон. – Господин Пейиджи, – старательно выговаривая новые для себя сочетания звуков, повторила Рин. – Имя странное, и сам он странный. – Сама ты странная, – поцеловав ее в нос, засмеялся Соквон. – Нормальная я, – серьезно ответила Рин, болтая ногами, но не собираясь никуда слезать. – Не ругайся с ним, хорошо? – попросил ее Соквон. – Веди себя прилично. – А если не буду? – Тогда я все расскажу Пёнхи, и она тебе надает по жопке, – пообещал Соквон. – Ты забудешь, – уверенно сказала Рин. – Поспорим? – приподняв бровь, улыбнулся Соквон. – Ага, – кивнула Рин, нисколько не боясь проиграть. – Ты же вернешься за нами с ниисаном? Они дошли до гостиной, и Соквон уселся в кресло, не спуская ее с рук. – Без него не вернусь, – сказал Соквон, целуя ее, только теперь в висок. – Нет, без него все равно вернись, – прошептала Рин. – Но лучше вместе. Через несколько минут пришла няня – ее впустила охрана, и она без проблем вошла в дом. Соквон специально попросил ее прийти пораньше, чтобы она помогла собрать детей к отъезду. Уже через час все были умытыми и причесанными, а потом пошли завтракать. В доме ощущалась тревожность – каждый из них думал о том, что будет позднее. Надолго ли они задержатся у бабушки? Вернется ли за ними самчон? Соквону хотелось сказать, что он обязательно заберет их, но сейчас он не мог этого обещать. Потом детей отправили играть на заднем дворе, а сам Соквон заперся в кабинете, чтобы проверить все планы и связи. Он еще раз созвонился с ребятами, которых уже расставил в отеле – спросил, чем они занимались, начали ли прибывать гости. Ему ответили, что никаких гостей еще не было, хотя все отели очистили еще вчера вечером. В десять часов приехал Сынмин – уже собранный, с небольшим кейсом, в котором хранил оружие. Он был спокойным, как будто совсем не волновался. – Сегодня мы уже встретимся с господином Мидзуки, – сказал он, когда Соквон раскладывал последние бумаги по папкам. – Ты тоже хочешь его увидеть? Странно, но Соквон никогда не задавал этот вопрос даже мысленно. Почему-то он даже не задумывался над мотивом, толкавшим Сынмина принять участие. В целом его роль была отыграна, и все партии завершились – Цукаса был в Японии, но без присмотра Сынмина. Однако этот профессиональный убийца уже дважды сопровождал Соквона в Японию и участвовал в составлении всех планов так, словно ему было не все равно. Точнее, словно его интерес тут заключался вовсе не в оплате, на которую Соквон, разумеется, все равно не скупился. – Конечно, хочу, – ответил Сынмин. Соквон вспомнил, как предположил, что Сынмин начнет поклоняться Цукасе. Очевидно, в точности его предсказание не сбылось, но крепкую связь эти двое все же успели установить. Таким был Цукаса – он не мог проводить время с человеком, оставаясь совершенно чужим. Хотя он, конечно, иногда пытался провернуть нечто подобное – например, с Соквоном. Оставалось дождаться Фредди, проверить детский багаж и поехать в аэропорт. 11:00 – 14:00 В домике, который Рёхэй назвал виллой, была просторная гостиная, окна которой выходили на теневую сторону, так что в самой комнате царил полумрак, несмотря на самый разгар дня. Они приехали в «Акай Сора» всего десять минут назад, и теперь Цукаса осматривался в домике, переходя из комнаты в комнату и останавливаясь у каждого окна. В гостиной было лучше всего. Рядом с окном стоял тяжелый стол на низких ножках, вокруг которого были разложены подушки, и именно там Цукаса и решил посидеть. Он даже взял с собой один из альбомов, но теперь Рёхэй не мог наблюдать за тем, как он рисовал, потому что у него была масса других дел – он должен был встречать гостей, разговаривать с ними и провожать самых важных в их номера. Цукаса искал камеры и нашел в каждой комнате только по одной, но поскольку они были размещены в углах, он предполагал, что они давали хороший обзор. Ему было интересно, находился ли Соквон на территории «Акай Сора» и мог ли он его видеть. Наверное, поэтому он выбрал гостиную – в этой комнате можно было сидеть практически под камерой. До этого Цукаса не позволял себе тосковать и надеяться, и даже когда они ехали в Эбину, он предполагал, что на территории комплекса будет чувствовать только страх и волнение, но теперь его охватывало непонятное возбуждение. Он не боялся, но его сердце колотилось, и он не мог сосредоточиться на рисовании. Через некоторое время в комнату вошел Кисараги, которого, очевидно, прислал Рёхэй. Цукаса ждал его, но в последние минуты его мысли так лихорадочно метались, что он уже успел позабыть о своих планах. – Хорошо, что ты пришел, – откладывая альбом и поднимая глаза, сказал он. – Я не собираюсь никуда бежать, но нам нужно поговорить. Кисараги с интересом посмотрел на него, а потом уселся напротив. Если бы Рёхэй был где-то здесь, Кисараги вряд ли смог бы присесть напротив Цукасы, но пока они были наедине, такие вольности становились возможными. – О чем? – спросил Кисараги, устроившись удобнее. – Я хотел сказать, что ты должен уйти с территории комплекса до одиннадцати вечера. – Почему? – удивился Кисараги. Шел первый час дня, и Цукаса решил, что можно было рискнуть и все рассказать. Кто знает, возможно, через полчаса, когда Рёхэй заберет его на обед, они с Кисараги уже не останутся наедине, и говорить будет нельзя. – В полночь, когда все гости разойдутся по номерам, а остальные соберутся в главном зале для основной церемонии, на комплекс нападут другие якудза, – сказал Цукаса. – Ты ведь знаешь, что клан Маэда пока еще не настоящий? Кисараги кивнул. – Отлично, – удовлетворенно выдохнул Цукаса. – Клан Мориномия устранит предателей этой ночью. Двадцать девятое апреля – день, который начнется с множества смертей. Я не хочу, чтобы ты был в числе умерших. – В полночь? Откуда вам известно? – спросил Кисараги, который даже заерзал на месте от таких волнительных новостей. – Помнишь, как меня держали три дня без воды? Потому что я работал на Мориномия, – признался Цукаса. – Пожалуйста, ни о чем больше не спрашивай. Просто сделай так, как я сказал – покинь территорию до того, как начнется резня. – А я думал, это все из-за безответной любви господина, – сказал Кисараги, касаясь пальцами своего бритого подбородка. – Мне казалось, он наказывал вас за то, что вы его отвергли. – Какая чушь, – фыркнул Цукаса. – Нужно смотреть меньше романтических сериалов. – Я их не смотрю, мне и вас достаточно, – засмеялся Кисараги. – На самом деле мне страшно до усрачки, потому что я не знаю, можно ли всему этому верить… и поэтому я смеюсь. Простите. – Если встретишь Эбихару, спроси его, – посоветовал Цукаса, глядя в окно и замечая, что во двор вошел Рёхэй. – А теперь отлепи свою задницу от пола, пока хозяин не придумал для тебя другую работу. Он идет. Кисараги мог бы задать еще сто вопросов, но Рёхэй уже вошел в гостиную, и тот едва успел подняться на ноги. Его почти сразу же отпустили, и Цукаса убрал подальше все свои карандаши, понимая, что пришло время обеда. – Я уже заказал, – сбрасывая с плеч пиджак, сказал Рёхэй. – Хотелось бы пообедать только с тобой, пока еще есть время. Ужин и все остальное… там уже будет много людей. Цукаса кивнул, складывая альбом и карандаши. – Что ты рисовал? – спросил Рёхэй, усаживаясь за стол напротив него. – Цветы, – ответил Цукаса. – Как всегда колокольчики и сафлор? Не понимаю, почему тебе нравится желтый чертополох. – Он напоминает мне о приятных днях жизни, – сказал Цукаса, наблюдая через окно за официантами, вошедшими во двор с накрытым подносом. – Сафлор красильный или шафран, – вздохнул Рёхэй. – Колючий. Я его как-то видел – целые поля. Говорят, где-то во Франции выращивают лаванду таким же образом – необъятными полями. Иногда я думаю, что было бы неплохо постоять на таком поле. – Наверное, ветер там пахнет как в раю, – предположил Цукаса, улыбаясь. Рёхэй почти не говорил о своих желаниях. Точнее, он не раз говорил о том, чего ему хотелось бы с Цукасой – общения, единения, обмена опытом и мыслями. Но о чем-то отвлеченном он говорил впервые. – И цвет очень красивый, – поддержал Рёхэй, убирая руки со столешницы, чтобы официанты могли разложить все, что принесли. – Но знаешь, в Японии не могли полюбить и культивировать такой вот прекрасный и легкий цветок. Обязательно нужно было что-то такое – в кровь раздирающее руки и дающее по грамму краски с вороха цветочного пуха. Мы любим боль и не ищем легких путей. Ты ведь тоже такой. – Не могу сказать, что большой поклонник боли, – сказал Цукаса. – Но легкие пути тебе не нужны, – накладывая в его чашку рис, заметил Рёхэй. – Поскольку мы с тобой наедине окажемся только уже после полуночи, я хотел бы поговорить с тобой еще раз. Полноценно. После полуночи разговор у нас не выйдет – ты будешь напуган, я буду взволнован. Останется только убить друг друга, и поставить точку. Возможно, я даже не буду целовать тебя на прощание, чтобы не остаться в твоей памяти дрожащим и слабым. Об этом он тоже говорил впервые. О моменте смерти – о том, как видел ближайшее будущее. Рёхэй поставил перед ним чашку и принялся накладывать горячий рис себе. Заказанная еда была очень простой, и Цукаса подумал, что Рёхэй действительно собрался умереть. Он не хотел прикасаться к чему-то, что пробудило бы в нем желание продолжить жизнь – к чему-то приятному или особенному. Он оставил рядом только того, кого хотел забрать с собой. – Те три дня, что ты провел в закрытой квартире, – придвинув к нему блюдо с тушеными овощами, начал Рёхэй. – Они были очень важны. Я даже сам не понимал, насколько, но потом, когда ты восстанавливался, до меня дошел смысл собственного решения. – И в чем же был смысл? – спросил Цукаса. – Он появился позднее, когда ты все преодолел. Наблюдая за тобой, и видя, что ты подчинился обстоятельствам, а не стал бороться с ними – ты начал бороться с собой самим, и победил – я подумал, что не могу тебе уступить. Я не могу остаться в твоей памяти, пусть и ненадолго, но все же… не могу стать в твоей жизни человеком, который столкнул тебя с пропастью, но не подошел к краю сам. Ты выдержал три дня, ни разу не попросил пощады и не попытался покончить с собой. Я выдержал почти двадцать дней, прикасаясь к тебе лишь так, как это было выносимо для тебя – я не потребовал себе большего, потому что не мог уступить тебе. Ты знаешь, как долго можно искать достойного соперника? Можно всю жизнь искать и не найти. – Думаю, ты задурил себе голову философией, – сказал Цукаса. Показалось немного странным, что он говорил Рёхэю практически то же самое, что сказал Кисараги, только тому он привел в пример романтические сериалы. – Но самый достойный человек – это тот, на кого ты равняешься, верно? – засмеялся Рёхэй. – Это тот, за кем ты подтягиваешься, или тот, кто может дорасти до тебя. И уж если выбрать в этой жизни человека, то только такого – достойного. Так что в любом случае, тот, кого ты любишь – это тот, с кем ты в чем-то соперничаешь. Я вот думаю, что самые страстные конкуренты часто испытывают друг к другу чувства куда более глубокие, чем думают сами. Взять, к примеру, промышленников, старающихся обогнать друг друга в чем-то. Они одержимы друг другом сильнее, чем своими супругами, могу поспорить. Думают друг о друге днями и ночами, стараются предугадать решения, повторить, перебить успех. И когда один из них выбывает – умирает или уходит к другому делу – оставшийся чувствует себя как обманутый любовник. Разве я не прав? – Может быть, в чем-то ты и прав, – согласился Цукаса. – Но я не думаю, что это действует во всем. – Но для меня это именно так. Если до того трехдневного периода ты был для меня только интересом, желанием и красотой, то после него ты стал еще и тем, с кем мне хотелось бы сравняться. Не было бы того плена, и у меня не появилось бы желание измерить себя. Достаю я до тебя или нет? Достаю. – Значит, ты победил, – улыбнулся Цукаса. – А я, если честно, все время пытался понять, что тебя удерживает. – Было и кое-что еще, – опуская взгляд, признался Рёхэй. – Я хотел стать единственным. Не сомневаюсь, что ты спал со многими – с теми, кого хотел или с теми, кто хотел тебя. Но зато такого, как я, в твоей жизни больше не будет. Даже, может быть, и в следующей тоже. Возможность спать с тобой, конечно, очень привлекательная, но все эти ощущения мимолетны. А остаться в вечности единственным – это гораздо лучше. Цукаса подумал, что Рёхэй не зря презирал своих предков за то, что они предали додзё и примкнули к клану. Рёхэй любил философию и поэзию, и возможно, все это можно было назвать просто словами, но этот человек собирался умереть через несколько часов, так и не отступившись от себя. И это вызывало уважение. – Хочу, чтобы ты уважал меня так же, как и я тебя, – сказал Рёхэй, вторя его мыслям. Наверное, это было возможно, если бы между ними не стояла та урна с прахом, которую Рёхэй отправил Соквону. Без нее картина выглядела бы идеально, так что Рёхэй сам все испортил. * В самолете дети собрались на одном большом сидении и, отказавшись смотреть телевизор, просто шептались и временами смотрели на Фредди. Тот вел себя уже увереннее, но все-таки от таких взглядов ему становилось не очень комфортно. В салоне царила атмосфера ожидания и неизвестности, и хотя Соквону казалось, что два этих состояния не очень гармонировали, он все же ощущал их с одинаковой силой. Сам он сидел у иллюминатора и смотрел через стекло, ничего особенно не разбирая и рассеянно думая, что ошибся, полагая, будто детей заинтересует хотя бы вид облаков. Он надеялся, что им понравится перелет, потому что сам он ребенком очень любил сидеть и смотреть через иллюминатор на небо, которое казалось очень близким. Все-таки не каждый день увидишь облака, до которых по ощущениям даже можно рукой достать. Через некоторое время младшие уговорили Арым, чтобы она подошла к Соквону и спросила, точно ли нельзя им остаться с ним. Поскольку до приземления еще оставалось время, Соквон решил взять ее на колени и объяснить, что все уже давно решено, и с Фредди они отправятся не куда-нибудь в неизвестное место, а к бабушке. За прошедшие сутки он повторял это уже в десятый раз, но детям все было мало. Ему очень хотелось сорваться и накричать на них, потому что он и без того был на нервах, и даже не мог пить кофе, потому что тогда его голова могла бы совсем разорваться. Он продолжал думать о слишком многих вещах, среди которых была и работа семерых телохранителей, которых он отправлял вместе с Фредди. Трое из них знали японский и могли говорить, хоть и с сильным акцентом, так что еще вчера, перепроверяя план, Соквон в последнюю минуту решил, что они отправятся первыми. План был такой: Фредди с детьми и семью телохранителями должен был прибыть в Саппоро, остановиться в отеле, и отправить троих из них к Киоке-сан. Те должны были приехать и зайти в кафе под видом простых туристов – даже Киока-сан должна была думать, что они обычные посетители. И только после этого к ним должен был прибавиться Фредди с детьми и остальной командой. Это было нужно на случай, если бы наблюдающие за домом Киоки-сан заметили, что к дому движется группа машин – тогда они могли бы опередить Фредди и захватить дом или сделать что-нибудь еще. Соквон думал, не было ли это признаком паранойи – вот так все перепроверять и рассчитывать, но потом он все-таки понимал, что на самом деле лучше было перестраховаться, чем что-то упустить. Он еще никогда так сильно не нервничал, и теперь ему казалось, что он действительно сошел с ума. Было очень похоже на эффект, возникающий от бесконечного повторения одного и того же слова – замыкающийся набор звуков постепенно теряет смысл. С планом было так же – Соквон прокрутил его в своей голове столько раз, что уже начал думать, будто сочинил полную ахинею. Но даже если бы это было и так, все равно он не мог отступить. В конце концов, что ему было терять? Если он не попытается, Цукаса умрет. А если попытается, то, возможно, Цукаса останется жить. Это все, что ему было необходимо знать. Приземлившись, они остались в аэропорту – Соквон договорился с главным пилотом, чтобы он вернулся в Корею и ждал звонка не раньше завтрашнего дня. После этого они отправились в ресторан при терминале, чтобы пообедать. Еще дома за завтраком дети почти ничего не ели, и разругались с няней, но потом очень трогательно помирились перед самым отъездом – Арым даже немного поплакала, но потом взяла себя в руки и пообещала, что они обязательно вернутся. Сейчас их точно нужно было накормить, а няни Еын рядом не было. Зато был Фредди, присутствие которого детей немного отвлекало – они проявляли к нему больше интереса, нежели к Сынмину, поскольку знали, что именно с Пейджем им предстояло отправиться к бабушке. К счастью, уговаривать и запугивать не пришлось – они вполне нормально пообедали и даже допили заказанное молоко, что с ними случалось редко. Соквон подумал, что они устали, и теперь хотели спать – все они проснулись раньше обычного, а постоянное ожидание изматывало. Поэтому он попросил Фредди, чтобы он предупредил персонал на борту – если дети уснут, о них нужно позаботиться. – То есть… а что с ними случится? Пусть спят. Конечно, им опустят кресла, если это понадобится. – Одеяла и все такое… конечно, вы летите бизнес классом, но все равно, постарайся сделать так, чтобы они не тревожились. Я сейчас это для дела говорю – если они будут усталые, и случится какая-то хрень с наблюдающими за Киокой-сан или еще чем-нибудь, ты не представляешь, что дети могут сделать. Их трое – это очень много. Даже за одним сложно уследить, а эти вполне взрослые и могут бегать, кричать и громко плакать. Так что, пожалуйста, осторожнее. – Я понял, – кивнул Фредди. – Когда приземлитесь, напомни Арым, чтобы она оделась и одела остальных. Няни с ними нет, и некому позаботиться. – Она знает, где взять одежду? – Да. Блестящий черный чемодан на колесиках – там их куртки и пальто. Не забудь. Не хватало еще, чтобы простуженные дети свалились на голову почтенной женщины – она и так много работает в кафе, ей за больными детьми ухаживать точно некогда. Фредди нахмурился и посмотрел в сторону детей, сидевших в креслах зоны ожидания. – Я вот не пойму, это родительские или стратегические беспокойства? Ты стал семейным человеком, не успев жениться. Соквон смотрел на часы и даже не сразу понял, что именно ему сказали. Через несколько секунд, когда до него дошел смысл слов Фредди, стало смешно и немного грустно. – Интересно, я могу быть семейным человеком при моих моральных ориентирах? Точнее, у меня как будто нет моральных ориентиров. Я их совсем не чувствую. У меня до сих пор ощущение, что я просто делаю все это, потому что именно так поступал бы Цукаса. Как будто копирую его действия. – Как ты можешь копировать то, чего не было? Его сейчас здесь нет. – Ну, ладно, не сами поступки, а образ действий, – пояснил Соквон. – Хотя так может казаться, просто потому, что я устал. Объявили посадку, и пришло время отпустить детей. Соквон подошел к ним и присел на корточки перед их креслами – они сидели втроем на двух креслах, прижавшись друг к другу. Хорошо, что между креслами не было ручек, и сидеть было удобно. – Ведите себя хорошо, – начиная с самой стандартной фразы, улыбнулся Соквон. – Когда приедете к бабушке, обязательно ее слушайтесь. И господин Пейдж – его тоже нужно слушаться. Если скажет куда-то пойти, нужно пойти. Если скажет, что нужно посидеть тихо, значит, так и нужно сделать. Не ругайтесь с ним и делайте то, что скажет. Он поднялся на ноги, а потом наклонился и поцеловал каждого по очереди, вновь чувствуя какую-то границу. С детьми ощущения всегда были неодинаковыми – иногда ему казалось, что они стали по-настоящему родными, а иногда, как сейчас, он ощущал слабый привкус отчуждения. Словно между ними стояла прозрачная стена. – Самчон же вернется с ниисаном? – поднимая на него глаза, спросил Бин. Глядя на него, Соквон впервые отметил, что его ресницы были такими же длинными и пушистыми, как и у его сестер. Бин понял только какую-то часть из того, что ему сказали. – Я постараюсь, – ответил Соквон, погладив его по волосам. Бин поймал его руку, пока он не убрал ее, и крепко сжал обеими ладошками. Вчера он беспокоился меньше, чем сестры, но сегодня в его по-детски внимательных и умных глазах была такая тревога, что Соквону захотелось действительно забрать его с собой. – Самчон приедет завтра? – Не могу обещать, но очень постараюсь. – Договорились, – кивнул Бин, отпуская его руку. След от его ладошек горел на коже, и Соквон спрятал руку в карман. Через секунду подошел Фредди, и Соквон попросил его позвонить сразу после приземления, и вообще оставаться на связи до одиннадцати часов ночи. До Саппоро было три с половиной часа самолетом. До Эбины почти час на машине. 14:00 – 18:00 В самолете не возникло никаких проблем – еще в аэропорту Соквон договорился с персоналом, показал письменное разрешение Ю Даён, а также объяснил, как лучше всего обращаться с детьми. Он также попросил старшую стюардессу, чтобы она сопровождала детей в туалет и не отказывала им, если они захотят посещать эту комнату по двое или даже втроем. Он показал всех телохранителей и сказал, что за исключением этих людей к детям не должен приближаться никто из посторонних. Когда Фредди поднялся на борт, он почти не переживал. Прошло всего полчаса, и он понял, что расслабляться было нельзя. Дети были необычными – они постоянно держались кучкой, ни с кем не разговаривали и отказывались от еды и напитков. Они постоянно смотрели на него, но если он пытался с ними заговорить, сталкивался с упрямой стеной молчания. Его также удивило, что Соквон как будто знал заранее, что в туалет они будут ходить все вместе – несмотря на тесноту кабинки и вообще всяческие неудобства, эти малявки шастали в туалет строго цепочкой, а потом запирались внутри, не впуская никого, даже стюардессу. Фредди также заметил, что старшая из девочек была очень внимательна ко всему, что происходило, и примерно на середине полета он подумал, что она, наверное, очень уставала жить в постоянном напряжении. Ее глаза были как две камеры, которые никогда не выключались и не перезагружались – они постоянно вели запись, пропуская только моменты моргания. К концу полета, который продлился чуть меньше трех с половиной часов, Фредди устал настолько, что уже начал материть Соквона, отправившего их без няни. Ну и к черту все эти эмоциональные трудности и сантименты! Им было просто жизненно необходимо присутствие женщины – той женщины, что смогла бы позаботиться о детях. В аэропорту Саппоро их ожидал подготовленный номер в отеле. Сразу после приземления, оставив за спиной все пункты проверки, Фредди позвонил Соквону, и тот немедленно ответил. – Мы уже в аэропорту. Скоро поедем в отель. – Ты помнишь номера машин, которые должны вас забрать? – спросил Соквон. Фредди даже закатил глаза. Он не раз встречал важных гостей в Корее, организовывал встречи и мероприятия для деловых партнеров – он умел вести сложные дела и следить за мелочами. Ему не нужно было напоминать, что заранее заказанные машины должны были ожидать на строго определенных парковочных местах, а лица водителей должны совпадать с фотографиями, которые Соквон показал ему еще в Корее. – Конечно. Остаемся на связи? – На связи, – согласился Соквон. Фредди попросил старшую девочку сказать дядюшке пару слов, и она пожаловалась, что у младшей разболелся живот. Конечно, Соквон ничего не мог с этим сделать – сейчас он находился на другом конце страны. Однако они все-таки немного поговорили, после чего отправились на парковку. Отсюда трое телохранителей отправились к дому Цукасы, а четверо остались с ними. Проследив за всеми деталями, Фредди повез детей в гостиницу, где они должны были провести целый час, ожидая отмашки. Живот младшей девочки все еще был не в порядке – Фредди заметил, что она постоянно лежала и старалась держаться поближе к старшей. Ее лицо было почти зеленым от боли или тошноты, но он даже не знал, что с этим можно было сделать. Можно ли было пригласить кого-то из персонала гостиницы, чтобы они помогли ребенку? В гостинице был медицинский пункт, и Фредди все-таки решил отвести туда девочку, уже не удивляясь тому, что за ним потянулся хвост из двух других детей. Такой компанией они заявились к медсестре, где старшая и младшая девочка оказались за шторкой, а Фредди с пацаном остались на кушетке для посетителей. Через некоторое время девочки вышли из-за шторки, и от них обеих пахло чем-то горьким, явно лекарственным. – Вы можете написать мне название препарата, который дали им? – спросил Фредди, уже задним числом понимая, что совершил ужасную ошибку. Когда Соквон узнает, что он не проследил за медсестрой, и та дала девочкам какие-то капли или таблетки, никого не предупредив, он просто с него шкуру спустит. Медсестра непонимающе поморгала, а потом, когда Фредди написал ей эту просьбу и прогнал через автоматический переводчик, она сразу же кивнула и с готовностью сделала запись на японском. Она даже вынула упаковку – коробку и бутылочку с каплями, а потом попросила Фредди все это сфотографировать. Хотя это было и некрасиво, Фредди пришлось спросить старшую девочку, точно ли им наливали лекарство из этой бутылки, и только после ее утвердительного ответа он сделал снимок. Потом они поблагодарили медсестру, оставили ей небольшой подарок и ушли из медицинского пункта. В коридоре их встретил один из четырех оставшихся телохранителей. В целом все шло по плану, если не считать маленьких отклонений. * Когда Соквон оказался на территории «Акай Сора», его охватило странное волнение. Он знал, что Цукаса уже был здесь с самого утра, и тот факт, что они находились на одной земле, делал все особенным. Цукаса был где-то здесь – совсем рядом. До приземления самолета с Фредди и детьми оставалось больше двух часов, и, прежде чем пройти к пункту наблюдения, Соквон зашел в кабинет, унаследованный от прежнего владельца, и набрал Наоко. Он достоверно знал, что Наоко проводила все выходные вместе с матерью, но все-таки следовало убедиться в том, что и сегодняшний день не стал исключением. – Алло? – ответила она через некоторое время. – Здравствуй, Нао-чан, – спокойно начал Соквон. – Ты сейчас в доме? – Конечно, где же мне еще быть, – сказала Наоко. – Ты меня отвлекаешь, я готовлю анко. – Скажи Киоке-сан, чтобы она никуда не отлучалась сегодня. Не покидайте дом, даже если кто-то вас позовет. Вообще никуда не выходите с территории и желательно не заходите на задний двор. Последовала средняя пауза, после которой Наоко вернулась к разговору. – Во что ты втянул ниичана? – вполне ожидаемо спросила она. – Ты уже и до нашего дома добрался? – До вашего дома я добрался раньше, чем ты поняла, что я заболел твоим братом, – ответил Соквон, вздыхая и думая, что ничего другого от Наоко ожидать и не стоило. – Еще ничего не произошло и не факт, что произойдет. Однако я хочу, чтобы вы обе были в безопасности. Ты меня понимаешь? – Полагаю, нет смысла расспрашивать тебя по телефону, – хмыкнула Наоко. – Но если с ниичаном что-то случится, даже не думай, что умрешь в спокойствии. – Это, конечно же, шутка, – предположил Соквон. – Если с ним что-то случится, я умру раньше, чем до тебя дойдут новости. Но я хочу сказать еще кое-что. – Я слушаю. – Через пару часов в кафе придут гости. Три корейца с сильным японским акцентом. – Мне их взять в заложники и убить на кухне? – Смешно, только сейчас не время для шуток. – Никогда не бывает подходящего времени для таких шуток, – просто заметила Наоко. – Ладно, давай дальше. – После них приедут дети. С другими корейскими телохранителями и еще одним человеком. Пожалуйста, не пугайтесь. Впустите этих людей в дом, и пусть они остаются как минимум до завтрашнего утра. Впрочем, лучше, если они будут с вами до момента, когда Цукаса и я приедем к вам. Наоко помолчала еще немного, а когда вернулась, ее голос звучал уже иначе. – Что-то очень серьезное, да? – спросила она. – Где ты сейчас? – Не могу сказать, да это и не имеет значения. Где бы я ни был, я рядом с твоим братом. – Привези его домой, – сказала она, и ее голос звучал очень взволнованно. – Привези его целым и живым, Ю Соквон. – Я сделаю все, чтобы выполнить твою просьбу. Даже ценой своей жизни. А если не получится, значит, моя жизнь оказалась не такой уж и дорогой. – Нет-нет, сам ты тоже должен остаться живым, – совершенно серьезно сказала Наоко, хотя от ее слов Соквону почему-то стало смешно. – Я не имею в виду, что твоя жизнь стоит дешевле, чем жизнь ниичана. Просто для меня сейчас ниичан важнее, но ты… мой брат и ваши дети – они любят тебя. – Сейчас… сейчас я также попрошу тебя еще кое о чем, – продолжил Соквон, которого немного сбили с толку ее неожиданно теплые слова. – Когда Фредерик Пейдж – человек, сопровождающий детей – появится в вашем доме, вы должны его слушаться. Даже если его слова будут абсурдными, вы должны делать то, что он скажет. Это важно. – Хорошо, – коротко согласилась Наоко. – Удачи тебе. Не люблю долго прощаться. Она отключилась прежде, чем Соквон успел пожелать ей удачи в ответ. Не успев как следует отойти от этого разговора, Соквон вышел из кабинета и направился к охранникам, следившим за камерами. В сопровождении Сынмина он прошел к комнате с мониторами, где попросил показать зал, в котором находилась семья Маэда. Стараясь не смотреть на мелькавшие картинки, прыгавшие по мониторам, Соквон опустил взгляд на стол и принялся читать записи, которые делал глава охраны с самого утра. От созерцания его оторвал голос. – Семья Маэда сейчас в зале для отдыха, и господин Мидзуки с ними. Я приблизил его. Соквон перевел взгляд на пустое место на столе, но помедлил несколько секунд, прежде чем посмотреть на монитор. Это был тот самый момент, когда он мог увидеть Цукасу впервые за последние двадцать два дня. Сердце забилось в три раза быстрее, и ему даже показалось, что он зашатался, поэтому пришлось взяться за край столешницы. – Господин Мидзуки в фокусе, – сообщил охранник, сидевший за пультом. Соквон посмотрел на монитор и задержал дыхание. Вот и он. Цукаса совершенно спокойно сидел среди гостей и слушал то, что говорили другие, но его взгляд иногда поднимался и скользил по углам потолка, словно он специально смотрел в камеры. Когда его взгляд добрался до камеры, с которой передавался сигнал на монитор, Соквон почувствовал себя так, словно они посмотрели друг на друга. Этот человек, ради которого Соквон купил все это место, знал, что больше не был один. Цукаса не зря смотрел в камеру – он был уверен, что Соквон находился рядом. Соквон даже улыбнулся своим мыслям, разглядывая Цукасу и стараясь заметить и впитать как можно больше деталей. Волнение смешалось с другим чувством, поднявшимся из самых глубин его разума. Цукаса был одет в простую белую рубашку без воротника со странным V-образным вырезом, и в этой одежде особенно бросалась в глаза его худоба, приобретенная за прошедшие дни. На нем также были самые обычные черные брюки, так что в целом этот внешний вид не был примечательным, но Соквон понимал, что одежда была подобрана Рёхэем. Рубашка и брюки только на первый взгляд были простыми, но в том, как они лежали на теле Цукасы, ощущалась продуманность. Они действительно очень ему подходили, и в них он казался особенно красивым – открывались слегка выпиравшие ключицы, подчеркивалась линия челюсти. Отсутствие воротника открывало его лицо и шею, и это выглядело чертовски привлекательно. И он был там, среди множества людей, ни один из которых не должен был видеть его таким. Соквон чувствовал, как в нем постепенно поднималась волна гнева и жадности – очень странное, но сильное сочетание, затмевавшее даже страх. «Этот человек мой, никто не смеет видеть его таким». Он даже с некоторым удовлетворением подумал, что все люди, которые присутствовали в зале, должны были умереть. 18:00 – 21:00 Первое, о чем подумал Фредди – Цукаса выглядел буквально один в один как его мать. Различия были несущественными, и на фоне колоссального сходства их вообще можно было не принимать во внимание. Киока-сан, конечно, была женщиной, причем уже в зрелом возрасте, да и ростом Цукаса явно пошел не в нее, но зато их лица, мимика, манеры и даже взгляд были настолько похожи, что, даже если бы Фредди увидел ее без предупреждения где-нибудь посреди улицы, он все равно бы понял, чья это мать. Эта женщина была спокойной и практически невозмутимой, она отлично говорила по-корейски, хотя и с легким старым акцентом, и общаться с ней было приятно. Как только они вошли в кафе, она сразу же по очереди обняла каждого ребенка, и, увидев это, Фредди испытал такое огромное облегчение – словно с него сняли каменную плиту. Потом их пригласили в дом, а кафе закрыли. Фредди отправил четырех телохранителей на улицу, трех оставил в доме и поднялся вместе с Киокой-сан и детьми в верхнюю жилую часть. С момента их прибытия и до подъема в крошечную гостиную прошло всего минут десять, когда он услышал звук разбитого стекла. – Оставайтесь здесь и никуда не выходите. Не подходите к окнам. Лучше оставайтесь в коридоре и заприте все двери, – сразу же сказал он, оставляя детей, какую-то девушку и хозяйку дома на втором этаже. Пока он спускался вниз, из кафе доносились звуки глухих ударов, и Фредди подумал, что никто не пользовался огнестрельным оружием. Это было хорошо, но он все-таки решил перестраховаться и притаился за дверью, ожидая удобного момента, чтобы выглянуть. Удивительно, но в тот момент ему вовсе не было страшно. Возможно, он просто не до конца понимал, что происходило. Точнее, он вообще не знал, что происходило в деталях, но зато в целом ему было известно, что в кафе боролись люди – телохранители и кто-то другой. Кто-то успевший проникнуть внутрь сразу же после того, как закрылись двери. Значит, Соквон был прав – за домом следили, и как только здесь появились посторонние, были приняты меры. Фредди слушал звуки, доносившиеся из зала кафе, и чувствовал, как постепенно ускорялось сердцебиение – степень опасности доходила до него только сейчас, когда от бойни его отделяла только сравнительно тонкая деревянная дверь. Он подумал, что совершил ошибку, не оставив никого из семерых телохранителей на втором этаже. Он ведь даже не успел подумать об этом – все произошло слишком быстро. Впрочем, вместе с этой мыслью пришла и другая – нужно было проверить, кто остался на улице. Для этого Фредди, не открывая дверь, осторожно прошел в другое помещение, оказавшееся кухней. Из кухни на задний двор вела дверь, и возле нее он как раз и нашел двух телохранителей. Рядом с ними уже лежал один человек. Очевидно, он был мертв. Люди, служившие у Соквона, умели как убивать, так и защищать. – Откуда он пришел? – спросил Фредди, рассматривая паренька, под которым растеклась алая лужа. Тело лежало лицом вниз, и поэтому рассматривать было особо нечего – даже не было возможности определить, сколько нападавшему было лет. Один из телохранителей объяснил, что парень забежал за дом, но успел вскрикнуть еще до того, как его удалось убрать, так что другие, очевидно, не стали подходить ближе и теперь выжидали. Фредди вздохнул. Наверное, у него должен был появиться и такой опыт. Он уже поджег однажды клуб и вынес на руках довольно тяжелого мужчину, он уже хозяйничал за спиной Соквона, когда отправил этого же мужчину в Японию, а теперь ему предстояло побывать в зоне военных действий. Двое здесь – значит, пятеро в кафе. У дома всего две двери, в кухне нет окон и есть только вытяжка, через которую точно не влезешь. Остальные окна выходят из кафе, если кто-то и влез через них, то его уже тепло поприветствовали в доме. Оставалось проверить, не постарался ли кто-то проникнуть через второй этаж. Фредди проверил пистолет, который носил с собой с момента, как они выехали из гостиницы в Саппоро, и отправил пару оставшихся телохранителей обойти дом. – Увидите открытое окно – сразу же сообщите, – сказал он, внутренне ужасаясь тому, как бездарно распределил целый взвод телохранителей. У него было семь человек, но он так тупо их расставил, что ни одного из семерых нельзя было отправить сейчас наверх для защиты детей и хозяйки дома. Сам Фредди решил остаться у задней двери и ждать, пока вернутся эти двое – они разошлись в разные стороны, чтобы быстрее обойти дом и принять меры в случае необходимости. Он все время прислушивался к звукам, доносившимся из кафе – судя по всему, мебель в зале пострадала по полной программе. Впрочем, насколько он успел заметить, ничего дорогого там не было, даже стойка была очень старой. Соквон вообще мог целиком обновить это кафе, подняв его до уровня местной достопримечательности. Задний двор дома, как оказалось, выходил на пустошь, так что Фредди даже подумал, кто вообще разрешил одинокой женщине здесь жить. Конечно, на Хоккайдо было полно таких домов, и никто не волновался, но сейчас, когда в кафе, очевидно, умирали люди, а у его собственных ног лежал труп, Фредди думал, что все здесь было небезопасным. Он решил не звонить Соквону, пока не разрешится вся эта ситуация, и только после этой мысли его вдруг ударило осознание ограниченных возможностей – что если наблюдавших за домом было больше? Что если семерых телохранителей не хватит? От этих размышлений Фредди почувствовал, что его и без того судорожно сжимавшееся сердце отяжелело и заныло. В доме были дети, взрослая женщина и молодая девушка. Это очень и очень плохой состав заложников. Остановиться на этой мысли не удалось – в дверь внутри дома, отделявшую кафе от всех других помещений, заколотили. Фредди сразу же решил, что настало время занять место у лестницы. Судя по тому, что рассказал Соквон, лестница внутри дома была всего одна, и она находилась как раз в крохотной клетке между дверью в кафе и кухней. Именно так Фредди и занял позицию, с ужасом наблюдая за тем, как дверь сотрясалась от тяжелых ударов. Если бы это были его ребята, они подали бы голос, но люди за дверью молчали. Заднюю дверь дома Фредди, конечно, успел закрыть на засов, но теперь ему казалось, что этого было недостаточно. Кто-то нещадно колотил в дверь, пытаясь прорваться в дом из кафе, и Фредди снял предохранитель, готовясь встретить гостей. Он умел стрелять, но ему еще никогда не приходилось целиться в людей, и сейчас он холодел от одной мысли, что придется убить кого-то. Через несколько секунд удары стихли, и дверь оставили в покое. Парни, обходившие дом, так и не вернулись, и Фредди подумал, что это было их заслугой – скорее всего, они увидели через окна кафе, что внутри происходило нечто ужасное, и решили войти. Он подождал еще пару минут, прислушиваясь, и в воцарившейся тишине звук телефонного звонка показался ему сиреной подводной лодки. – Что? – прикладывая телефон к уху, спросил он. – Все нападавшие устранены. У нас раненые, – сообщил глава охраны, которого до этого Фредди оставил на улице. – Все живы? Ранения серьезные? – Все живы. Ранения еще нужно осмотреть. – Сколько убитых? – спросил Фредди, подходя к двери и разглядывая ручку. – Пять. Целых пять головорезов. Неудивительно, что в битве пять на пять случился момент, когда кому-то удалось прорваться к двери, ведшей внутрь дома. Фредди открыл дверь и вышел в кафе, сделав глубокий вдох. Трое из семи телохранителей были ранены и сидели на полу, прислонившись спинами к стойке. Один был явно ранен в руку, другой прижимал ко лбу уже пропитавшийся кровью платок, а что с третьим пока понять не удалось. На полу среди свернутых столиков лежали трупы – ровно пять. Шестой был у задней двери. Фредди обошел каждое тело, ощущая пробегавшие по коже мурашки. Это были настоящие убитые люди, и ему впервые приходилось видеть их так близко. – Что делать с телами, господин Пейдж? – спросил старший телохранитель. Двое совершавших обход были отправлены к задней двери для продолжения дежурства, и Фредди поставил на ножки сваленный до этого в драке стул, чтобы усесться и перевести дух. Наверху в тесном коридоре между комнатами сидели две женщины и три ребенка, и стоило подняться, чтобы успокоить их, но сейчас он не мог заставить себя сдвинуться с места. – Тела собрать и сложить прямо под окнами так, чтобы с улицы их было нельзя увидеть, – скомандовал он. – Все жалюзи опустить, запереть дверь. Наблюдая за тем, как уцелевшие ребята перетаскивали тела и складывали их прямо под окнами, прижимая к плинтусами, Фредди ощущал, как его разум постепенно уплывал и затуманивался. Это состояние подводило его к очень соблазнительной мысли, что все это происходило не с ним. Чтобы прийти в себя, Фредди достал телефон и позвонил Соквону. Пора было доложить ему о произошедшем. Соквон ответил почти сразу же, уже ожидая при этом плохих новостей. Конечно, Фредди не стал бы звонить, если бы все шло хорошо и безопасно. – Да? – прозвучал голос Соквона. – У нас были гости. Шесть человек. Все шестеро мертвы, – ответил Фредди, поднимаясь со стула и выходя из зала кафе, чтобы остаться в крошечном пространстве наедине с лестницей. Конечно, его могли услышать и там, но Фредди решил не терять лицо перед подчиненными. – Отличная работа, мистер Пейдж, – серьезно сказал Соквон. – Что с Киокой-сан, Наоко-сан и детьми? – Они на втором этаже, с ними все в порядке. – Убийства произошли не на их глазах? Кто-то из них пострадал? – Нет, они все это время были на втором этаже, и я сказал им держаться подальше от окон. Однако у меня теперь есть вопрос. Куда, мать твою, мне девать трупы? Один лежит под задней дверью, а пять других я разложил под окнами, чтобы их не засекли любопытные с улицы. Хорошо, что обошлось без огнестрела – парни работали ножами и удавками, насколько я понял. Но что делать теперь? Да я даже в Корее не нашел бы места, в которое можно было бы сплавить мертвых людей, а это чертова Япония – страна, где я вообще ничего не знаю! Фредди говорил по-английски, и поэтому мог позволить себе такие вольности. – Я позвоню тебе через пару минут. Будь на связи, – коротко и как-то отрезвляюще быстро ответил Соквон. Он действительно позвонил через две минуты, но за это время Фредди успел пережить две панические микро-атаки, попинать лестницу и заматерить все пространство вплоть до кухонной двери. – Скоро в дверь постучат. Назовут имя Мориномия. У человека, который будет говорить, должно быть родимое пятно под ухом – довольно крупное. Эти люди заберут тела, поэтому их нужно впустить. – Отлично, – вздохнул Фредди. – А что с ранеными? – Какими ранеными? – удивился Соквон. – Кого-то ранили? Фредди вдруг вспомнил, что не рассказал об этом, и даже хлопнул себя по лбу. – Черт, ты же не знаешь. У нас трое раненых. – Не мог бы ты говорить все сразу?! – вспыхнул с той стороны Соквон. – Жди, я перезвоню. Прошло еще две или три минуты, в течение которых Фредди сидел на лестнице и теперь уже тихонько собирал все свои матюки для лучших времен. Желательно, чтобы вывалить их Соквону в лицо, если они когда-нибудь встретятся. Он услышал стук в парадную дверь кафе, когда телефон в его руке зазвонил. Принимая звонок, он одновременно вышел в зал кафе и закрыл дверь за собой. – Человек с родимым пятном пришел, – сказал Фредди, подходя к двери и открывая ее. – Я сейчас как раз с ним говорю. Дать ему трубку? – Давай, – согласился Соквон. Фредди передал телефон гостю и подождал, пока тот о чем-то говорил по-японски. После этого телефон вернули, и Соквон сказал, чтобы он впустил пришедших людей. Посторонившись и кивнув своим ребятам, чтобы они не тревожились, Фредди отошел к стойке и влез на один из высоких стульев, вновь прикладывая телефон к уху. – Через десять минут к вам приедет врач, – сказал Соквон уже спокойным голосом. – Его необходимо впустить. Он осмотрит раненых прямо в кафе, так что поднимись и попроси у хозяйки футоны, чтобы можно было постелить их на пол. Раны тяжелые? – Нет, эти парни могут сидеть и все до сих пор в сознании. – Открытые глаза не всегда можно расценивать как признак сознания, – напомнил Соквон. – Я знаю. Моргающие глаза можно расценивать как такой признак? – Отлично. Тогда доктору, возможно, не придется делать ничего сложного. Впрочем, всю необходимую помощь он окажет. Когда он соберется уйти, заплати ему двести тысяч иенами. Пока они говорили, ребята от Мориномия уже собрали трупы и откланялись. Фредди, который еще не успел закончить разговор, поклонился им на прощание, а потом приказал закрыть за ними дверь. – Потом ты мне все объяснишь, – сказал он, наблюдая за горевшими фарами отъезжавших машин. – Не могу обещать, – ответил Соквон. – Поднимись сейчас наверх и дай трубку Киоке-сан. Фредди сполз со стула, думая, что последние несколько минут только и делает, что ищет место, где бы присесть, находит, сидит, а потом встает и начинает искать другое место. Он поднялся по лестнице наверх, и у самой двери, закрывавшей второй этаж, подал голос: – Киока-сан, это Пейдж Фредерик, – сказал он. – Все позади, можете не бояться. Дверь открылась, и Фредди вошел в совершенно темное пространство. Киока-сан и девушка закрыли все двери, но не стали зажигать свет, и теперь в коридоре можно было запросто упасть или потеряться. Через секунду лампу все-таки включили, и Киока-сан спросила, действительно ли все закончилось. Он нашел глазами детей, и увидел, что все они сидели на полу рядом с девушкой – та прижимала всех троих к себе, и смотрела на него с опаской и ожиданием. – Все в порядке. Ю Соквон хочет с вами поговорить, – сказал Фредди, передавая телефон хозяйке дома. Побеседовав с Соквоном, Киока- сан вернула трубку, а потом удалилась в одну из комнат. Внимательно следившая за ней девушка не тронулась с места, хотя, очевидно, поняла, что опасность миновала. Киока-сан вынесла из комнаты один большой свернутый футон, и Фредди подошел к ней, чтобы забрать груз. Он был очень благодарен за отсутствие вопросов и спокойствие. Киока-сан оставалась серьезной и невозмутимой, и это тоже напоминало Цукасу. – Поднимайтесь с пола, – сказал Фредди. – Можно разойтись по комнатам, но спускаться в кафе или выходить через заднюю дверь все еще нельзя. Оставалось дождаться доктора, вернуть все столы на место, отмыть кровь с пола и ждать возвращения Соквона. * Прямо посреди ужина Рёхэю кто-то позвонил, и он, извинившись, покинул зал, незаметно коснувшись бедра Цукасы и тем самым говоря, чтобы он дождался его. Несмотря на то, что сейчас Цукаса уже не сомневался в том, что Соквон был где-то в «Акай Сора», выбора у него все равно не было. Он не мог никуда сорваться, поскольку в зале было полно обслуживающего персонала, да и комплекс был слишком большим – где он мог искать Соквона? Поэтому, несмотря на то, что его просто распирало желание хоть мельком увидеть Соквона, Цукаса сидел и ужинал вместе с остальными. Рёхэй вернулся через некоторое время, и Цукаса заметил, как изменился оттенок его лица. Он очень тщательно следил за мимикой и взглядом, поскольку Маэда Ёдзиро периодически посматривал на старшего сына, но вот цвет кожи Рёхэй контролировать точно не мог. Когда ужин закончился, и первые приглашенные – не самые важные гости, которые должны были разойтись до полуночи – принялись поздравлять главу семьи, Рёхэй пересел чуть ближе к Цукасе и заговорил. Его голос звучал тихо, и никто из присутствовавших не мог его разобрать, но с самых первых слов стало ясно, что его новости были очень опасными. Чтобы точно разобрать все, что ему говорили, Цукаса даже немного наклонился к Рёхэю. – Мои люди, державшие под наблюдением твою мать и сестру, сообщили, что пять минут назад в доме появились подозрительные люди. Европеец, три ребенка и еще четыре человека – предположительно убийцы или телохранители. Я сказал им убить всех мужчин, кроме маленького мальчика. Детей, твою мать и сестру – запереть под наблюдением. Ю Соквон где-то здесь, раз он отправил детей к твоей матери. Ю Соквон пришел, чтобы забрать тебя или отомстить. Но вот как мы поступим, Цукаса-кун… дальнейшие несколько часов до полуночи ты проведешь рядом со мной, ни на шаг не отступая. Ты будешь ходить со мной даже в туалет и не потеряешься, когда мы будем менять одежду для торжественной части. Твоя семья, включая маленьких детей, находится сейчас в опасности. Помни об этом, Цукаса-кун. – Телохранители или убийцы приставлены к ним не просто так, – сквозь зубы ответил Цукаса. – Это правда. Но их четверо, а моих людей шесть. К тому же, допуская, что мои люди все-таки могут проиграть, я не стану перезванивать и уточнять результаты их работы. Давай сыграем, мой юный господин, – почти касаясь носом его уха, прошептал Рёхэй. – Давай проверим, у кого из нас выдержка лучше. Я не уточню, что случилось на Хоккайдо, а ты не двинешься с места. До полуночи, хорошо? В полночь люди Мориномия, которые следили за моими людьми, убьют их. Это было необходимо – мы договорились об этом уже очень давно. Мои люди умрут везде одновременно – здесь, в казино, в борделе, на Хоккайдо. В полночь твоя семья обретет свободу, но только если ты не будешь дергаться. Хочешь испытать их удачливость? Дернешься – я позвоню своим людям. Если их перебили люди Ю Соквона, значит, тебе и твоей семье повезло. Если сильнее оказались мои ребята, значит, нет. Значит, я прикажу убить твою семью. Проверим, кто нервами покрепче? Цукаса стиснул зубы так, что заныли места под пломбами. Люди Мориномия будут ждать до полуночи – для них целостность операции куда важнее, чем жизни других людей. Они не будут спасать простую семью и детей из Кореи. С изворотливостью и опытом Рёхэя лучше было не спорить. – Я буду с тобой, – пообещал Цукаса. – До полуночи. * Казалось, будто дела шли хуже некуда, но Соквон старался думать о том, что осталось в его власти, а не об упущениях. Он наблюдал за Цукасой – тот сидел рядом с Рёхэем в течение долгого ужина и никуда не отходил. Конечно, он ел мало и через силу, и иногда Рёхэй наклонялся к нему и что-то говорил. Соквон смотрел на это и едва сдерживался – хотелось вломиться в комнату и убить старшего сына Маэда прямо на месте. Он знал, черт возьми, как ощущалась такая близость с Цукасой – когда Рёхэй наклонялся к нему, Соквон знал, что он чувствовал. Тепло, исходившее от тела, молочный аромат кожи, волнение от сближения – все это получал человек, который через несколько часов должен был отправиться на тот свет. Но пока что он был жив, и крал то, что ему не принадлежало. Когда Рёхэй вышел из зала, Соквон почувствовал неладное. Он сразу же переключился на парадные ворота, поскольку единственным важным делом, ради которого старший сын мог бы отлучиться, было прибытие важного гостя. Главные ворота были спокойными и пустыми. Соквон долго наблюдал за Рёхэем, ходившим по коридору и продолжавшим говорить по телефону. Приходилось постоянно возвращаться к Цукасе, но нервозность Рёхэя ощущалась даже с такими перерывами. Тот продолжал мерить коридор, а потом остановился у окна и опустил руку, очевидно, завершив разговор. Несмотря на то, что телефон был свободен, Рёхэй не спешил возвращаться, и через минуту уже сам принялся звонить. Когда до Соквона дошло, что происходило, было уже поздно. Он понял, что Рёхэй отдавал распоряжения людям на Хоккайдо – иначе и быть не могло. Можно было бы позвонить Фредди и предупредить его, но Соквон не знал, безопасно ли было его отвлекать. Уже через несколько секунд Фредди, Киока-сан, Наоко и дети должны были столкнуться с самой серьезной угрозой в своей жизни. Он ждал звонка. Кто-то должен был позвонить – либо захвативший заложников Маэда, либо сам Фредди. Ожидание длилось слишком долго, и Соквон сходил с ума от волнения и страха, его сердце рвалось из груди, но он не шевелился и продолжал смотреть на Цукасу. Теперь Цукаса сидел и слушал Рёхэя, а тот, наплевав на все приличия, наклонился к нему совсем уж близко и что-то говорил. Это тоже подтверждало страхи Соквона – Рёхэй не мог говорить о чем-то так долго, только если это не были угрозы или условия, связанные с людьми на Хоккайдо. Ракурс камеры не позволял увидеть, что говорил Рёхэй – одна камера показывала его затылок, а через другую обзор закрывала голова Цукасы. Лицо Рёхэя было спрятанным, и это страшно злило. Шли бесконечные, просто издевательски долгие минуты, но Фредди не звонил. Телефон молчал, хотя Соквон сжимал его в кармане и ждал. Судя по лицу Цукасы и по тому, что в определенный момент он повернулся к Рёхэю, ничего обнадеживающего он не слышал. Соквон напряг зрение и приблизил картинку, следя за губами Цукасы – хотя бы его можно было разглядеть. «Я буду с тобой. До полуночи». Вот как? Соквон сжал телефон так, что затрещал корпус. Рехэй действительно чем-то угрожал и в итоге привязал к себе Цукасу на несколько часов. Переведя камеру чуть ниже, Соквон еще раз посмотрел на запонки, которые Цукаса прикрепил к рукавам рубашки, хотя они совсем не подходили к этой модели. Удивительно, как ему удалось сделать это и не столкнуться с отказом или контролем Рёхэя. Возможно, Рёхэй позволил ему надеть неуместные украшения, потому что считал, что этим вечером Цукаса имел право на некоторые капризы. Вид запонок внушал некоторую уверенность. По крайней мере, Цукаса мог нажать на передатчик в любой момент. – Сынмин, послушай, – тихо начал Соквон. – Как только засечешь сигнал с запонки, направься в это место. Убивай всех, кто встанет на пути, даже если это будут люди Мориномия. Сынмин успел сказать, что понял, когда телефон в руке Соквона завибрировал. Напряженные нервы заставили его почти подскочить на месте, и Соквон чуть не уронил телефон, пока подносил его к уху. Уже в коридоре он увидел номер – звонил Фредди. Это был добрый знак. Фредди заслуживал самой высокой похвалы, но то, что он выдавал информацию по частям, все-таки заставило Соквона потерять терпение. Он понимал, что срываться на человека, который только что рисковал жизнью ради совершенно чужих ему людей, было неправильно, но сейчас эмоции плохо поддавались контролю. К пострадавшим телохранителям был отправлен врач от Мориномия – Соквон знал, что Рюдзи всегда отправлял со своими людьми медиков, если ситуация была опасной. Он с трудом удержался от какого-нибудь едкого комментария, поскольку его также очень злил тот факт, что люди Мориномия наблюдали за бойней в кафе, но не двинулись с места. Они, разумеется, ничего и никому не были должны, но сейчас Соквона раздражало почти все. Наверное, стоило радоваться, что с телами и ранениями должны были разобраться люди Мориномия. Соквон старался мыслить трезво и пропускать в свой разум позитивную информацию, иначе можно было совсем размазаться от всего, что происходило. Он вернулся в комнату с мониторами и на миг задержался, прежде чем посмотреть на экран. Что в этот момент чувствовал Цукаса, которого запугали настолько, что он пообещал следовать за Рёхэем до полуночи? Его могли удержать, только если опасность грозила семье. Сейчас, после разговора с Фредди, Соквон знал, что все эти угрозы больше не стоили и ломаного гроша, но у него даже не было возможности передать это Цукасе, и тот продолжал страдать. Поэтому и смотреть на него было страшно. Страшно и стыдно. Когда Соквон, наконец, решился поднять глаза и посмотреть на него, он впервые почувствовал всей своей кожей, что Цукасу могут убить в любой момент, а он ничего не сможет с этим сделать. Конечно, он и до этого знал о реальности этой угрозы, но теперь, глядя на Цукасу, сидевшего в кругу совершенно незнакомых людей, он ощутил всеобъемлющий страх. Стоило ли говорить, что ему вообще никогда в жизни не бывало настолько страшно.