Mitbringsel

Людвиг знал, что у Ивана множество родственников. Издавна так было: в семье по двенадцать детей и трое-двое из них, скорее всего, доживут до взрослого возраста. Но вот о том, что у Брагинского они всё ещё есть и знают о нём, он не знал. В отношении к ним людей всё было очень и очень запутанно. Родители России титул приближенный к царскому получили, хотя отец семейства был простым купцом. Но оно и понятно, три Страны у одной семейной пары — интерес. Но люди живут максимум сотню лет, а у Страны такого нет, так что и про родственников вскоре всё затирается. Но у Ивана всё сложнее, как оказалось. — Meine Liebe, — за завтраком начинает Брагинский, раскладывая по тарелкам яичницу, — к нам сегодня после обеда приедут гости. — И кто? — Моя... прапрапраправнучка, кажется. Германия как-то даже в ступоре замирает. Это как? То есть, это когда? — Значит, пока мы были в разъезде, ты успел кому-то заделать дитё? — по интонациям понятно, что Людвиг просто старается подколоть. — Конечно, а неужели ты этого не делал? — русский улыбается. Такая игра ему нравится. Они оба знают, что любят друг друга, а что такое для них мелькнувшие на одну ночь люди? Правильно, почти ничего. Не в обиду людям. — Почему же, делал. У меня, наверное, по миру с десяток потомков найдётся, — ложь на самом деле, лишь для того, чтобы позлить или вывести на какую-то реакцию. Россия в жизни Германии первый и последний. — Как интересно ты грустил без меня, а? — качает головой Иван и возвращается к теме: — Но я серьёзно. В гости приедет моя внучка. Ну, я на самом деле не разобрался, кто она. Просто знаю, что она дочь... — на генеалогии мозг перестаёт работать. Слишком... сложно. — Если говорить проще шестое колено от сестры моей матери. — И сколько ей? — Ей шесть, так что она приедет с матерью. — А как они узнали о твоём существовании? — интересуется немец. Вспомнить какого-то родственника, которого ты в глаза не видел и которого можно вспомнить лишь по генеалогическому дереву, очень сложно. Особенно, если ты не будешь специально искать. Или у них традиция такая, рассказывать своим детям, что у них в родстве есть Страна? Странные люди, подозрительные даже. — Не знаю. Даже не знаю, как они смогли дозвониться до Ольги, — звучит ещё подозрительнее. А вдруг эти «родственники» хотят получить материальных благ от своего родства? Раньше давались только титулы, да какие-нибудь маленькие украшения из золота, сейчас же дают условия, достаточные для выращивая молодой Страны в комфорте. На деле, последнее создано, чтобы Страна не возненавидела правительство и не уничтожила его. История такое помнит и знает. Так что это стало... гарантией. — И что всё-таки будем делать, когда они приедут? — Для начала, посмотрим, как они себя будут вести. Если слишком наглые — то прогоним, а если нет, то впустим. — Ну ладно, — фыркает Людвиг. План... неплох. На самом деле неплох. Лучше даже он сам не может придумать. До обеда всё проходило нормально, если не считать Берлица, который сгрыз один из столбиков загона, а после искупался в грязи, которую непонятно откуда взял. Пришлось отмывать этого грязнулю. Вместе с Астер, что искупалась там же. Собаки под душ никак не хотели вставать, постоянно тявкая и виляя хвостами, разбрызгивая воду и грязь. В итоге, собак вымыли и выпустили, а Германия вышел из ванной полностью мокрый и недовольный. Ну что уж тут поделать. Следом из нормы выбивается чистка коней, которые обычно сами подставлялись под шампунь, а потом и мощную струю воды, но в этот раз они решили воспротивиться и поваляться в пыли. Точно сговорились. Хаос позиции сдал первым, вставая с земли и направляясь на маленькую каменную площадку, где их и моют. Полынь пришлось уговаривать яблоками, иначе никак. Этот дончак всегда слишком упёртый и только едой его можно заставить что-то делать. А затем — видимо, чтобы добить — появляется новая проблема: запасы сладостей кончились и Ивану пришлось ехать в магазин. Потому что его могли попросту придушить, без конфет. И всяко лучше эти самые конфеты, чем чипсы. Всяко лучше. Когда в дверь тихо стучат, Германии приходится идти открывать. На пороге, едва он открывает дверь, стоят женщина лет тридцати с хвостиком и маленькая девочка. На часах красуется время 16:00. — Здравствуйте, — кивает женщина, осторожно улыбаясь. — А здесь живёт Иван Николаевич Брагинский? — Да, здесь. А вы, я предполагаю, та самая родственница? Очередной кивок служит ответом. — Дочка просто очень увлекается семейными древами, а у нашего дедушки сохранилось подобное. Маша увидела своего самого старшего родственника и удивилась. Ей захотелось познакомиться, да, Маш? — Очень-очень, — девочка чуть подпрыгивает, и Людвиг фыркает от её реакции. — Дядя, а Вы кто? — Я... — «Вот тут произошёл просчёт. Что ей сказать?» — живу с твоим... дедушкой. — Как молоденькие тетёньки в телевизоре, да? У которых мужья дедушки уже. — Маша! — видно, что матери стыдно за такие познания ребёнка. — Ну почти, — немец улыбается. — Твой дедушка отнюдь не старый, а вполне даже молодой. Он — Страна. А я его... друг. — А Вы тоже Страна? — Да. Федеративная Республика Германия, можно просто Людвиг Крауц. — Вау... — тянет девочка в удивлении. Даже маму отпускает. — Правда? — Правда-правда. Он пускает людей в дом, показывает одну из гостевых комнат и проводит короткий экскурс по всем нужным помещениям. Видно, что ребёнок всё ещё удивлён, как и мать. В итоге, Маша садится в гостиной и смотрит мультики про принцесс, пока Людвиг разливает по чашкам чай. Можно было бы и кофе, но ему нельзя больше двух кружек. Простой выбор: либо кофе, либо таблетки, третьего не дано. А жаль. — Так, как Вас зовут? — Светлана. Можно без фамилий и отчеств, на самом деле. — Хорошо, — кивает Германия, беря кружку в руки и упираясь бедром в кухонную тумбу, игнорируя стол. — А как Вы узнали, номер Ольги Николаевны? — Телефонный справочник. Я не думала, что смогу найти в нём знакомую фамилию. И решила позвонить. Немец на это только бровь выгибает, отпивая чай. — А уже она сказала наш адрес? — «Наш»? И вот в этот момент он понял, что сказал неправильное. Друзья редко живут в одном доме в далёкой глуши от города. Совсем никогда, на самом деле. — Мы с Иваном живём вместе, как сожители. Это вас беспокоит? — Нет. Отнюдь. Через полчаса приезжает Брагинский, паркует машину на выезде, и почти сразу, едва заходит в дом, протягивает Людвигу пакет с вкусностями. Немец сразу же похищает шоколадку, отправляя остальное в холодильник. Диалог между Россией и его дальней — в прямом смысле — родственницей он не слушает, а решает пойти к ребёнку, который вполне тихо напевает песенку из мультфильма про пони. От того, что он видит, внутри поднимается волна иррационального желания, которая проходит спустя несколько минут. В некоторых семьях в какой-то момент появляются дети, и, если они желанны, дарят своим родителям всё самое хорошее от себя. Людвиг... Людвиг хочет так же. Совсем чуть-чуть. Ему кажется это глупым. Они и сами ведут себя как дети, какой ребёнок? Тем более, если ребёнок — человек. Люди смертны, а Страны — нет. Так что нет, ему и этого довольно. Внутри бьётся мысль, что нет. — Хей, — он опускается на диван рядом с Машей, зачарованно глядящей в экран телевизора. — как дела? — Хорошо, дядя Федерати... — Можно просто Людвиг. — Хорошо, дядя Людвиг. У меня всё хорошо. Сейчас мама поговорит с дедушкой, а потом я. Мне интересно. Я его видела и он не как дедушка, наш очень старый и белый, а он — нет. — Это всё магия, — фыркает Германия и протягивает девочке шоколадку. Та смотрит на него несколько секунд, а затем улыбается, беря сладость. — Вот видишь? Тоже магия. — Нет, это не магия. У дедушки был пакет, вы её оттуда взяли. «Смышлёная», — немец склоняет голову набок. — «Неужели это по женской линии передаётся? Если да, то нужно быть поосторожнее». — Дядя Людвиг, а каково это — быть Страной? Мама с папой говорят, что это очень тяжело и страшно. Германия задумывается. В общих чертах он может рассказать основы, не ломая детскую психику различными терминами и сложными словами, это не сложно. Да и вряд ли эта девочка узнает что-нибудь тёмное и на самом деле страшное. Так что он решает ей рассказать. Рассказ затягивается на долго, и где-то на его середине Людвиг понимает, что Маша достаточно умна для своего возраста: она задаёт разные вопросы, иногда расспрашивает о чём-то, прося рассказать поподробней, и дополняет какие-то его фразы. А ей только шесть. Умная девочка, очень умная. — ...и каждые две-три недели у нас могут быть саммиты из-за каких-то важных ситуаций, — заканчивает он. Стоящий в дверном проёме Иван улыбается, едва его замечают. — Мы всё равно их с тобой пропускаем, если эти ситуации можно охарактеризовать как «Америка увидел инопланетян и ракетные установки, Англия потерял чай, а Франциск нашёл себе новую пассию». — Ты испортил весь рассказ, Вань, — качает головой немец, понимая, что так и есть. — Сейчас сколько времени? — Сейчас шесть вечера, — отвечает Брагинский. — Маша, ты не голодна? — Голодна. Мы сейчас будем есть? — Ага. Сбегай пока к маме, — ребёнок на просьбу кивает, убегая. — Света хотела съездить в магазин, она забыла какие-то лекарства дома, денег я ей дал, так что... — Ты сбагрил ребёнка матери, чтобы мы остались вдвоём? Какой же ты жестокий... — Ну почему жестокий, вполне нормальный, — Людвиг закатывает глаза, недовольно падая на диван. Это же Россия, ничего удивительного. Едва слабо слышится звук закрывшейся входной двери, над Германией наклоняются, вполне удобно устроившись на том же диване, и медленно проводят кончиками пальцев по щеке. Он бы сказал, что против этого, но... как-то не хочется говорить это несуразное «нет», тем более, если он это скажет, то собой не будет. Да и нравится ему это, не может не нравиться. — Отсюда до ближайшей аптеки тридцать четыре минуты, — Иван не слушает особо, оставляя несколько влажных поцелуев на тонкой шее, а после и вовсе прикусывает кожу, оставляя красноречивый укус, на что получает недовольное шипение: — Следы не оставляй. Иначе не дам. Очередное игнорирование, и Брагинского за волосы хватают, удерживая. — Не дам, — твёрдо говорит немец, облизывая губы. Даже по его горящим глазам понятно, что всё это обман и на самом деле он хочет того же, что и Россия. Но урождённое упрямство даёт о себе знать, и он будет скалить зубы, пока не пойдёт всё по его плану. — Ммм... — тянет Иван, медленно двигая руками — на резкое движение Людвиг вполне уверенно может зарядить коленом по уязвимому месту, а это точно собьёт весь настрой. Одна из ладоней находит чужое запястье, а другая ползёт под одежду, в конце пути сталкиваясь с кромкой джинс. Громкий выдох звучит как предупреждение. — Неужели не хочешь? — Что именно: вырвать тебе гортань или переспать? — вполне мирно интересуется Германия, смещая ноги, чтобы было удобнее. Брагинский перемещается тоже. Так, на всякий случай. — Если первое, то хочу, если второе, то — нет. — И почему же? — Потому что я не хочу выглядеть как жертва насилия, и тем более объяснять, почему это у меня всё горло разукрашено. — А если я буду осторожен..? — ладонь оглаживает плоский живот и ползёт вверх, приподнимая ткань. Немец на это реагирует выжиданием. Пассивно-агрессивным, его на самом деле ничего не удерживает от сопротивления, так что будь его желание, Иван бы уже скулил на полу, но... Всегда есть какое-то «но». — Всё равно. Обойдёшься. Реакция Брагинского почти что никакая, но кофту с великолепного, по его мнению, тела он стягивает, а после расправляется и с джинсами, правда, их снять уже не удаётся, так что он просто расстёгивает молнию. Германия действовать не собирается совсем, просто лежит на диване и смотрит в потолок, громко выдыхая. Против близости он ничего не имеет, но делать что-либо не хочется. Россия сам всё сделает. На поглаживания сквозь одежду Людвиг реагирует едва заметным удивлением и расставляет ноги, чтобы его русскому было больше места для манёвров. Намечающееся возбуждение покалывает кончики пальцев, подогревая кровь и ударяя ею в голову. Дальше никуда не зайдёт, просто потому, что сам немец не хочет. Хочется... разнообразия, но не такого как в обычных парах — всякие костюмчики и ролевые игры не прельщают от слова совсем. Нужно что-то более приземлённое. — И что ты делаешь? — лаконично интересуется Германия, прикрывая глаза. Приятные ощущения в паху начинают сворачиваться в клубок внизу живота, а ткань нижнего белья приподнимается, ограничивая стояк. — Не нравится? — отвечает вопросом на вопрос Иван, не сбиваясь с медленного, тягучего темпа. Довести до грани можно и так, но, возможно, его после попытаются убить. Не в первый раз, на самом деле. Уже привычно. — Нравится, но дальше мы не зайдём, — предупреждает Людвиг, сдавая позиции. Руку протягивает к чужим джинсам, даже сквозь плотную ткань чувствуя чужое возбуждение. Всего секунда требуется на молнию, чтобы в таком же неспешном темпе ласкать Брагинского. — Я не против, — кивает русский, касаясь лёгким поцелуем чужой щеки, пока ладонь едва заметно проникает под бельё, поглаживая влажную от смазки головку. Тихий сорванный выдох радует его слух. Свободная ладонь довольно проходится по боку, переползает на грудь и останавливается на ключицах, мягко поглаживая косточки. Лежащий на диване, с красными от возбуждения — и, совсем немного, стыда — скулами, горящими чуть влажными глазами и приоткрытым в подобии оскала ртом — его немец очарователен в бессильной ярости, которая даже яростью не является, лишь лёгким недовольством, которое сложно объяснить. Германия дёргает головой, быстрым движением приспуская нижнее бельё России. Свободный от одежды, возбуждённый член дёргается, упираясь головкой в вязанную ткань джемпера, пачкая её смазкой, обильно выделяющейся из уретры. На касание к горячему органу Иван едва заметно вздрагивает, чуть смещаясь, оказываясь ещё ближе. Поцелуй выходит ни разу не нежным, а слишком даже страстным, настолько, что на лёгкое прикусывание кончика языка Людвиг стонет, обхватывая свободной рукой своего русского за шею, прижимая ближе. Темпы сливаются в один, каждое движение одного, становится движением другого. Лёгкий поцелуй в плечо отвлекает на секунду, позволяя Брагинскому высвободить чужое достоинство, несильно пережимая его у основания и медленно проводя к головке, проходясь по бархатной коже. — Vanya... — звучит едва слышно, на выдохе, настолько... жадно, что Россия на долю секунды замирает, расцеловывая плечи и шею своего немца. Резкое движение руки вызывает у него дрожь вдоль всего позвоночника. — Meine Seele... А вот это уже интересно. Что же Иван успел сделать, чтобы Людвиг сказал эти слова? Обычно, он их не использует, обходясь лаконичным «Ваня». Но сейчас... Чтобы понять почему, Брагинский осматривает Германию, впиваясь взглядом в самые важные детали. И тогда приходит осознание: он держит чужое запястье. Едва ощутимо, едва касаясь, но держит. Как в их первый раз, который был слишком сумбурным, дёрганным и непонятным для них обоих, но очень важным. Правда, немного всё же за него стыдно. — Mein Leben... — почти так же, на выдохе, произносит Россия, после аккуратно целуя и медленно двигая рукой. Людвиг закатывает глаза, тихо стонет, не прерывая свои действий. Ладонь великолепно скользит, очерчивая каждую вздувшуюся венку, каждый миллиметр горячего члена, останавливаясь лишь на головке, чтобы уделить ей внимание. Иван повторяет его движения точь-в-точь, из-за чего в голову приходит идея, которой немец следует, надавливая подушечкой большого пальца на уретру, а после закатывает глаза, когда Брагинский делает так же. Страсть немного схлынывает, когда слышится, как открывается входная дверь. Россию это не беспокоит — гостиная находится достаточно далеко от входа. Он не хочет отрываться от своего немца. Совсем. Но, на всякий случай, Иван едва заметно ускоряет движение кистью, чуть её выворачивая. Судя по сдавленному стону, Германии очень даже понравилось. В какой-то момент Людвиг замирает, резко расслабляется и кончает, пачкая их обоих вместе с одеждой. Но про своего русского он не забывает, тому хватает пары ленивых движений, чтобы кончить следом. Разгорячённый немец этому поспособствовал. Ему не нужно долго понимать то, что Германия двигаться куда-либо пока что не будет, и лучше бы его перенести в более... спокойное место. Например, спальню. Бешено шебуршащие в голове мысли приходится утихомирить, потому что спальня для них — не для сна или отдыха. Для этого есть в библиотеке диванчик, рядом со шкафом с французской литературой, или кабинет. — Meine Liebe, чего ты хочешь? — спрашивает Иван, наклонившись над немцем. Тот почти минуту смотрит расфокусировано, немного устало и куда-то в сторону двери — услышал посторонние звуки, но это гости, а не собаки. Последние довольно носятся где-то на участке, если не додумались до того, чтобы прокопать под забором. — Ммм..? — тянет Германия, недовольно цокая языком, когда разум восстанавливает изначальное состояние. Язвительность ещё не вернулась, но вот голод — обычное явление наряду с жаждой — проснулся. — Quarkkäulchen. Слово не находит перевода. Оно понятно, но вот России — нет. — Что, прости? — Творожники, — спустя пару секунд отвечает Людвиг, найдя что-то похоже во внутреннем русско-немецком словаре, — с корицей. — Ладно, — улыбается Брагинский. — Ещё что-нибудь? — Жаворонков, — после этого немец встаёт, снова цокает языком и уходит в комнату. Как же хорошо, что ванная недалеко. Нужно сменить одежду и кинуть её в стиральную машину. После того, как Иван провожает своё сокровище взглядом, он уходит на кухню, готовить сырники с корицей — ингредиенты есть — и жаворонков, чьи ингредиенты тоже имеются. Слава Богу, что не нужно ловить жаворонка для этого блюда, а просто миндальные пирожные, которые не так сложны в приготовлении. Рецепт имеется в кулинарной книжке с изображением совы с половником и в фартуке — подарок Гилберта. Половина несуразицы в их доме его рук дело, не удивительно. — Дедушка, а что ты делаешь? — спрашивает Маша, глядя на чистящего картофель Россию. — Пюре? — Творожники. — А что это? Брагинский даже как-то удивляется: — А ты не знаешь? — Неа, — качает девочка головой, — мама обычно не готовит, а приносит готовое. А всё остальное время дома, когда я голодная, то ем бутерброды с чаем. Это удивляет ещё больше. — А мама на работу уходит? — Я не знаю. Она просто утром собирается и приходит поздно вечером. Может, она гуляет? Пару раз с ней дяденьки разные приходили. «Хорошая мать», — с сарказмом думает русский. Оставлять ребёнка на целый день без нормальной еды, да ещё и приводить каких-то мужчин. Как так можно, а? — Хочешь, я научу тебя варить картофель? Мария интенсивно кивает, и Брагинский хмыкает. Дети такие дети. — Смотри, берём картошку, — из секретной кладовочки за стеной достаётся пара картофелин, — и кладём её в воду. Ставим кастрюльку на огонь — только осторожно! — и ждём, пока вскипит. — А когда она вскипит? — Когда начнёт пузыриться, тогда и можно считать, что вскипела. Он для себя решает, что ребёнка нужно обучить хотя бы базовым навыкам готовки, и для этой базы неплохо подойдёт картофель. Хоть что-то, кроме бутербродов, чая и всякой лапши быстрого приготовления. Спустя десять минут Иван понимает, что Маша очень умный и способный ребёнок. Вторую картофелину она, под наблюдением конечно же, варит сама, после довольно впитывая информацию о том, что с ней можно сделать. Первым блюдом девочки становится обыкновенное пюре. Обыкновенное, но не для неё. Пока Маша довольно жуёт свой результат, Россия возвращается к приготовлению творожников и жаворонков. Не сложно, ведь есть рецепты и магазин, но до него нужно преодолеть большое расстояние и найти магазин, где всё это продаётся, что почти невозможно. Мир, труд, не май, прерывает звук недовольного голоса и тихое тявканье. — Verdammte Scheiße! Wie haben sie es geschafft, eine Schlammpfütze zu finden?! Im Frühling! — А что это за страшные звуки? — спрашивает замеревший ребёнок. — Это Людвиг, — выдыхает Иван, не отрываясь от своего дела. Привык уже. — Собаки опять грязные вернулись. — ...Ich werde dich nicht mehr waschen! Suchen sie nach einem See und waschen sie alles ab! Genug mit mir! — на это раздаётся такой же громкий скулеж. — Он их бьёт? — Ругает. Сам же потом перед ними извиняться будет, — на последнее Иван фыркает. Германия всегда извиняется перед собаками за крики после того, как они возвращаются домой покрытые с кончика морды до кончика хвоста и лап грязью. Где они умудряются её найти? Вековая загадка. Но они точно нашли какой-нибудь вечный источник жижи, которая выводит немца из себя. Для перфекциониста грязь — вечный противник. — Вань, — зовёт Людвиг, вставая в дверном проёме, — может ну её, эту еду, а? А вместо этого ты помоешь этих... тупиц, — нецензурное слово в присутствии несовершеннолетнего немец проглатывает. Нельзя детей такому учить. Они сами выучатся, когда придёт время. — Ну ладно. Только... — русский осматривает миску с пюре из мясорубки, — сегодня на ужин будет пюре. — Не важно. Просто убери этих грязнуль с глаз моих. Собаки за Германией радостно тявкают, виляя хвостами и капая грязью на кремовый ковёр. Любимый ковёр его немца. На улице троица радостно носится за шлангом, пытаясь укусить мощную струю воды, но вместо этого попадают под неё, смывая с себя грязь. В загоне фыркают кони, гарцуя возле забора и требуя такой же забавы. На направленный шланг и холодную воду они разбегаются, издавая довольные звуки. Огромная лужа не напрягает от слова совсем, потому что это весело. — Удивительно, — раздаётся сбоку, и Иван оборачивается. Светлана. — Что именно? — Все эти... животные. Наверное, они дорогие. — Смотря, что ты имеешь в виду. Если по цене, то нет, а так они для нас очень важны. Этот, — Хаоса по морде гладят, когда тот подходит для ласки, — немного вымер. Верно, потомок древних пруссов? — конь громко выдыхает воздух на это. Чистых тракенов не осталось в их первозданном виде. Но это не страшно. Женщина позади выдыхает на это. Брагинский думает несколько секунд, прежде чем задать один-единственный вопрос: — Почему ты Машу не кормишь? — Я постоянно на работе. — А мужчины, которых ты приводишь? Тоже «работа»? — Ей нужен отец, как и любому нормальному ребёнку, — слово «нормальному» режет слух и провоцирует подсознание выкинуть мысль о том, чтобы ударить эту мадам. Защитный инстинкт. У Людвига не было ни отца, ни матери, и он вырос великолепной Страной. — Я пытаюсь найти хорошего мужчину на такую роль. Который наконец избавит меня от работы двадцать четыре на семь и я смогу отдохнуть. — А зачем тогда вы приехали сюда? Светлана замирает, резко замолчав. Кубики начинают складываться в легендарное английское слово их четырёх букв. Не для того, чтобы дочка с познакомилась со своим родственником, а для совсем другого. От этого по телу ползут два смешанных чувства: омерзение и злость, на грани ярости. — Да ты совсем... — Когда я узнала о твоём существовании я поняла, что это мой шанс. Что сам Бог велел мне тебя найти. — Даже так? И какой же Бог это велел? — холодный голос Германии вызывает ликование. — Могу назвать тебе самого известного, он называется Параграф 173 УК ФРГ. — Но он же... — Ещё могу назвать двенадцатую статью 171 параграф. Это уже... — немец задумывается. — А! Семь лет тюрьмы. — Мы на территории Российской Федерации и немецкие законы тут не действуют. — уверенно говорит Светлана. — И он мой дальний родственник, так что я..! — Иду к чёрту, да? — рычит Иван. Марию жалко, девочка умная, а мать её дура-дурой. Такую только за шкирку и к чёрту. — Потому что только туда ты можешь и идти. — Я могу попытаться..! — Не можешь. — шипением перебивает Людвиг. Он не зол, максимум, недоволен. На гнев желание оторвать этой умалишённой голову не тянет от слова совсем. Но Гилберт учил, что леди бить нельзя, только если в ответ. — Потому что он уже в браке. — С кем?! — Со мной, Nutte. Так что собирай свои вещи и езжай домой, — Германия усмехается и улыбается, скаля клыки. — Пока можешь это делать своими ногами. Женщина ещё минуту стоит, захлёбываясь словами, которые она не смогла проглотить, а после убегает в дом. — Машу жалко, — выдыхает Светлане вслед Россия. — Хорошая девочка. — Ага, — холодная агрессия резко исчезает, уступая место классической теплоте, а в голову ударяет мысль, которую Людвиг и выдаёт. — А если..? — Если что? — Ну... забрать её. Всё равно опека её заберёт у этой сумасшедшей, а мы... До Ивана доходит, о чём пытается сказать его немец. Взять ребёнка, в прямом смысле родственника, под крыло и воспитать. Брагинскому это не кажется плохой идеей, наоборот, это очень хорошая идея. — Ты уверен? — спрашивает русский, ожидая утвердительного ответа. — Да. Я просто... — Я договорюсь с опекой и Машу отдадут нам. Согласен? Людвиг кивает и, подойдя ближе, обнимает своего русского. Просто нежность в смеси с благодарностью, не более, ну, может ещё щепоть любви. Россия на это аккуратно проводит по чужой щеке, ощущая влагу. — Ты что, плачешь? — Соринка в глаз попала, — качает головой Германия, сжимая в ладонях ткань футболки и притираясь чуть ближе. — Лжёшь же, как пить дать лжёшь. — Может быть, но нет, — немец замолкает, наслаждаясь тишиной и тёплыми ладонями своего русского. — Ich liebe dich. — Ich liebe dich mehr als alles andere in meinem Leben. — Пф, слишком приторно, — Людвига за это осторожно берут за подбородок, вынуждая поднять голову. — А так? — Иван нежно касается чужих губ почти что целомудренным поцелуем, не заходящим дальше губ. Германия почти сразу обмякает в его руках, закрывает глаза и обнимает Брагинского за шею. Его слова и действия, бывает, разнятся. Например тогда, когда он хочет вывести Россию из стабильной нежности и подвести его к страсти, сейчас же это не работает. — ...Ganz gut... — язык заплетается, когда его отпускают. Ехидство в голове не находит своего места, сворачиваясь клубком где-то на окраине сознания. — Nur nicht so unerwartet. Русский тихо смеётся, оставляя второй поцелуй на кончике очаровательного — как и его хозяин — носа. Пока что можно и так постоять, а через время... Через время можно будет использовать свои навыки для получения желаемого.