Жёлтые осколки

— Я дома! Я так и не получаю ответа, решая, что взрослых в доме нет, что довольно странно: дверь была незаперта. Мать девочки немного рассеянная или это ещё одна причуда именно этих краëв? Я снимаю обувь, хотя знаю, что здесь так не принято. Меньше мыть надо будет, да и почище так, чем в ботинках, ноги не преют. Я всë ещë не понимала многих мелких деталей и, если уж честно, не хотела. Комната порадовала меня всë тем же видом. Что ж, хоть где-то должна быть стабильность, да? Я помнила и знала, что следовало бы открыть учебники, поискать, возможно, дневник или блокнот с заметками и записками, осмотреть другие комнаты, пока никого нет, но вместо этого взяла с полочки рандомный комикс. Не знаю зачем — мне просто захотелось. Взятый журнал рассказывал про насекомых. В самом журнале девочка пыталась рисовать этих самых насекомых, которые там были, а ещё писала что-то корявым почерком. Все эти каракули вызывали во мне тоску: Аня тоже наверняка потом будет так рисовать в журналах и своих книжках. Она вырастет, зная, что еë сестра умерла. Да и пожар… Сколько страхов появится у сестры? Я вздыхаю, закрывая журнал. Делать хоть что-то настроения не было совершенно, хотя тело и было полно энергии. Энергичное тело… Ну, нужно искать плюсы, да? Минус на минус как раз идëт. Я встаю, вновь подходя к книжной полке. Может, позднее девочка начала бы собирать коллекции журналов, как я коллекционировала прочитанные книги. Я прочла много, хоть большинство сюжетов и не запомнила — запомнила ли я тогда вообще что-то? — но моей коллекции хоть настоящие коллекционеры вряд ли позавидовали бы, но как для новичка — вполне неплохо. Возможно, она бы тоже так делала. Возможно. В руках учебник по истории. Некоторые события я вспоминаю, хоть и без подробностей: всë же, я была не сильна в этом предмете. Но все-таки, мне кажется, что некоторые события как будто не совсем такие? Сложно судить. Куда лучше я запоминала историю собственной страны, так что нужно будет потом посмотреть еë Истрию. Это ведь не будет так уж сложно? Даже если компьютеры не очень распространены, книги-то везде есть. — Кейт, ты уже вернулась? Что тебе приготовить, доча? Я вздрагиваю. Чëрт, не услышала, как та вошла. Надо быть внимательнее: мало ли, какие у девочки родители. За заботой может скрываться та ещë поеботень, хотя мать, вроде как, любит свою дочку. А. Мне же ответить надо. — Ага, недавно. — я выхожу из своей комнаты, и вижу мать Кейтлин с пакетами в гостиной. — Ммм, не знаю. А что ты купила? — А, да булочки твои любимые и макароны с овощами. Хочешь кушать? — Нет. Я пока позанимаюсь. Смотреть в расстроенные глаза женщины я не хотела.

***

Лизетт считала себя матерью, готовой ко всему: воспитание своих братьев и сестëр лежало по факту именно на ней, так что опыт у неë был. Кэти, еë прекрасный цветочек, была довольно послушным и весëлым ребëнком, у которой получалось всë, что ей нравилось. Вот только… Она была не настолько подготовленной. Когда она услышала непонятный шум из комнаты Кейт, то сразу же перепугалась: еë дочь не страдала лунатизмом, допоздна не засиживалась. Она вскочила с кровати под недовольное бурчание мужа — что-то упало и это что-то явно тяжелое — и побежала к дочке. Она ожидала всего, что можно: воров, падения с кровати, падение предметов, паническую атаку, да хоть призраков! И хотя еë ожидания частично сбылись, тем не менее, последствия такой неловкости вводили в ступор. Их дочь их не помнит. Это было бы не настолько ошеломляюще, если бы не резкая смена поведения Кэти. Она перестала улыбаться, лишь неестественно растягивала губы в чëм-то нападобие, часто хмурилась, мало разговаривала, не обращалась к ним «мама» и «папа», мало и неохотно ела, практически не рисовала и в целом выглядела совсем не счастливо. Она… не была Кэти. Лизетт видела поджатые губы дочки, когда она рассказывает какие-то события, показывает фотоальбом. Лизетт думает, что девочку надо успокоить: она явно ведь не в своей тарелке и чувствует себя чужой. Женщина начинает задумываться о семейном психологе. Она не может не винить себя. Еë драгоценный цветочек, может, уже и не будет прежней — несмотря на заверения врача, память вообще не возвращалась — но она всë ещë еë дочь. Так почему она сама словно строит стены? Почему она не обнимает свою дочь, не треплет еë по макушке? Почему ей кажется, что это уже не еë дочь? Лизетт, занимаясь готовкой супа, решает всë-таки нанять психолога. Потому что она впервые совершенно не знает, что делать.