Детки

«Гори, пока не станешь взрослым» © Папин Олимпос

      Глаза у него тёмно-карие, глубокие, словно Бездна Челленджера, дна не видать. Рудбой молча наблюдал за тем, как в них отражались цветные огоньки рекламных вывесок и молчал, пытаясь запомнить каждую деталь. Всё поверить не мог, что вот он, Ванечка, так близко. Не боится его и не ненавидит. Честно говоря, Рудбой и мечтать не смел, что когда-нибудь этот день настанет. Он привык считать себя больным, ненормальным из-за этой своей тяги к Светло. Честно пытался выбросить всё это из головы, но не мог, потому что Ванечка постоянно был на виду. А оказалось всё совсем иначе, чему Рудбой был несказанно рад. Оказалось, что не зря он столько лет подряд анонимные Валентинки ему в рюкзак подкладывал и шоколадки в кармане куртки оставлял, чтобы наблюдать потом, как тот радовался, обнаружив «забытый» батончик в ярко-желтой обертке.       Ваня чувствовал, как Светло аккуратно перебирал его пальцы своими и буквально не дышал, боясь спугнуть это трепетное мгновение. А Ванечка всё это время молча смотрел на него так, как Рудбой всегда мечтал: открыто, с какой-то мягкостью, нежностью. Главное — не очнуться сейчас ото сна и не осознать, что всё, происходящее в эту самую минуту, всего лишь плод его воображения. Руд нервно губы облизнул и несмело сухими пальцами Ванечкиной щеки коснулся:       — Прости меня, что я вёл себя как мудак все эти годы.       Сказанная шепотом фраза эхом отдалась в звенящей тишине. Словно громовой раскат над Невой прокатилась, осев где-то в Ванечкином подсознании.       *гудки*       — Да…       — Мирон, здравствуй. Это Игорь Анатольевич.       — Да, здравствуйте. Я понял.       — Ваня с тобой?       Едва Светло разорвал поцелуй, Ваня схватил его за руку и потащил прочь из школы. Он не хотел больше здесь находиться. Не хотел смотреть на одноклассников, бухать и слушать отвратительную музыку он тоже не хотел. Весь мир сузился в одно мгновение до темноволосого нескладного подростка напротив. Хотелось сбежать как можно дальше от чужих глаз и, наконец, остаться наедине. Просто помолчать, просто, наконец-то, уже побыть вдвоём. А Ванечка просто шёл вслед за Рудбоем, доверчиво сжимая его ладонь. Он не знал, куда тот его тащит, но почему-то даже не задумывался над этим. Словно они никогда не ссорились и не дрались. Будто Ваня — его самый близкий человек, которому он безоговорочно доверял.       *гудки*       — Елизавета Григорьевна, это… папа Вани Евстигнеева.       — Игорь Анатольевич?       — Да, изви…       — Здравствуйте!       — Извините, что так поздно. А Ваня дома ваш?       — Нет. Они же на дискотеке в школе.       Рудбой стоял, облокотившись о перила, и смотрел, как раскачиваются пришвартованные теплоходы. Он сейчас себя чувствовал примерно так же. Неустойчиво, словно из-под ног земля уходила, но при этом уверенно, всем нутром ощущая, что его якорь точно был на своём месте. Светло обнял его со спины, прижался всем телом и лбом в позвонки упёрся. Ладонь скользнула по левой стороне груди, словно пыталась сердце нащупать, только оно не билось почти, пропуская удары от такого переизбытка эмоций. У Рудбоя сейчас внутри всё горело великим римским пожаром, даже руки слегка потряхивало. Он выпрямился в полный рост, по карманам полез в поиске сигарет. Он всегда курил, когда не знал, что сказать. Ещё когда нервничал и злился. И когда переживал и думал. Ваня курил всегда. А Ванечка лишь прижимался сильнее и улыбался, чувствуя весь его внутренний трепет. Светло вдруг понял, что никогда и не существовало этого «Рудбоя». Был лишь Евстигнеев Ваня, просто Ваня. Да, грубоватый в чём-то, погруженный в свои проблемы и обозлённый на жизненную несправедливость Ваня. Обычный, добрый и, как выяснилось, стеснительный парень, который почему-то решил, что весь мир против него. А сейчас он был растерян, понимая, что некоторые вещи совсем не такие, как он привык о них думать. Для Светло всё это тоже было в новинку, он много думал на этот счёт и не совсем понимал, что они будут делать дальше, но ведь Ваня точно что-нибудь придумает. Он просто не может не придумать.       Почувствовав, как завибрировал телефон, Ванечка опустил руку в карман и, не глядя, нажал на боковую панельку. Не хотелось сейчас ни с кем разговаривать. Не хотелось выпускать Ваню из объятий.       — Андрей Андреевич, я найти его не могу.       — Я видел, что они со Светло из школы выходили.       — Я звонил ему, у него телефон не доступен.       — Не пробовали маме Светло позвонить?       — Она сказала, что её сына тоже нет.       Рудбой затянулся и, затушив бычок о парапет, выбросил его в канал.       — Ну что ты делаешь? Зачем?       Ванечка нахмурился, начал ворчать что-то по поводу экологии и без того грязного Питера, а Ваня тем временем взял его за руку, сжал её слегка и потянул Ванечку на себя. Светло упёрся плечом ему в грудь, руку под кожанку запустил, приобняв, и снова почувствовал, как в кармане телефон дребезжал.       — Да кому я там понадобился? — проворчал он.       Евстигнеев всё это время наблюдал за профилем Светло. Нос ровный, чуть вздернутый к верху на кончике, ресницы чёрные, длинные-длинные. Родинка над линией губ, аккуратная, милая такая, что Ваня был готов ею вечность любоваться. Светло, наконец, вытащил мобильник из кармана.       — Мама? Чего это она… уже третий раз звонит… — Ванечка поколебался ещё пару секунд, но всё-таки решил поднять трубку.       Рудбой скользнул взглядом по лепнине домов, по парапетам и остановил взгляд на памятнике с конем.       — Вань… — сказал Светло, подняв взгляд на Евстигнеева, — тебя папа ищет. Что-то случилось…       Рудбой тут же в лице изменился. В темноте было отчётливо видно, что он побледнел весь. Руки даже как-то резко похолодели.       — Вызови мне такси. У меня телефон сел. Быстрее!

***

      Ваня взбежал вверх по лестнице, себя не помня и на ходу по карманам шаря в поиске ключей. Но, поднявшись на нужный этаж, обнаружил, что дверь квартиры и не заперта вовсе. Тихонько приоткрыв её, он вошёл внутрь. У порога стоял мужчина в синей спецовке с надписью «скорая помощь» на спине и полицейский. Мужчина в форме обернулся, глянул на него как-то отстранённо, осмотрел с ног до головы, а затем спросил:       — А вы что здесь забыли, молодой человек?       — Я здесь живу.       — Понятно, — ответил полицейский и замолчал, чуть брови нахмурив, а затем, открыв какую-то папку с бумагами, сделал пометку.       Ваня вообще ничего не понимал. Сердце колотилось как бешеное, в квартире стояла странная, давящая тишина.       — Что здесь происходит вообще? Где родители?       Полицейский кивнул в сторону дальней комнаты, из которой слышались едва различимые голоса. Внутри вдруг что-то сжалось, кольнуло где-то под рёбрами. Ванька будто на интуитивном уровне всё понимал, но верить отказывался. Не разуваясь, он влетел в родительскую комнату.       — Пап, что происходит?! — закричал он, глядя на то, как молоденькая девушка в белом халате заполняла документы, — Пап! Папа…       Игорь Анатольевич стоял молча, не двигаясь и смотрел прямо перед собой невидящим взглядом.       — Пап! — потрепав родителя за плечо, повторил Ваня, — мама где?!       Фельдшер молча положила на прикроватную тумбу стопку документов.       — Держитесь. Соболезную, — сказала она и вышла из комнаты.       — В смысле? — Ваня бросился в коридор вслед за ней, но отец перехватил его за руку.       — Сын, остановись…       Голос Игоря Валерьевича казался низким, он с трудом проговаривал слова.       — Мама где?! — заорал Ваня, срывая голос.       — Сынок, — отец обхватил его лицо ладонями, — Тебе нужно смириться… Она была больна…       — Нет! — Ваня попытался высвободиться из хватки отца, — Нет!       Игорь Анатольевич обнял его, прижав к груди. Он тоже не был к этому готов, даже не смотря на неутешительные прогнозы врачей. Лариса Александровна строго-настрого запретила ему говорить Ване о результатах последнего обследования, которые давали ей совсем немного времени.       — Она же говорила, что идёт на поправку… — продолжал твердить Ваня, даже не подозревая о том, что родители последние несколько месяцев провели как на иголках.       — Игорь, не говори ему ничего, прошу. Он и так из-за меня не учится толком… Пусть так…       — А потом?       — А потом это будет уже неважно…

«ВСЁ НА СВЕТЕ ТАКОЕ ХРУПКОЕ. ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЦЕНИШЬ?»