Улыбка принцессы

      Недолго думая, Геральт положил на узкий каменый бортик мелкую монету. Слева, как и советовал мельник Крапитка. Под мостом было тихо, журчала и хлюпала вода, несильный ветер трепал его волосы и пах прелой листвой и лесом. Плотва ткнулась в его плечо, и он, тронув в ответ её морду, не торопясь, сел в седло. Мост был старый, кое-где между камнями рос мох, а это значило, что пользовались им нечасто. Когда он медленно, не спеша, прошёл шагом каменное навершие, под мостом завозились и раздалось глухое ворчание. Не оборачиваясь, Геральт направил Плотву дальше, по еле заметной тропе, ближе к лесу. Из-под моста пыхнуло каким-то отвратным смрадом, и ведьмак с удивлением учуял запах дыма и первача. Оказывается, местный тролль, не имея доступа к Влодековой винокурне, вполне самостоятельно гнал под своим мостом самогон. Усмехнувшись, Геральт остановился, не оборачиваясь и соображая, из чего же хранитель моста квасит брагу для перегона. — Ы-ых, монета давай, в сундук собирай, тролль уважай… Боковым зрением Геральт видел, как серо-коричневое и огромно-неуклюжее, в стоящих колом плохо выделанных шкурах, по-обезьяньи ловко вскарабкалось на мост и принюхалось ему вслед. Громко фыркнув, потом звучно высморкавшись, существо так же ловко перевалилось с моста назад, к воде, громко плюхнуло — и всё затихло. Вообще, можно было попробовать ещё за одну монетку разговорить уродца, но тролли, по своему обыкновению, обычно бывали непроходимо тупы и упрямы, а этот, скорее всего, с самого утречка был пьян. И на препирательства с этим вымогателем могло уйти полдня. Поэтому, тронув поводья, он вошёл в лес. Видимо, раньше тут была дорога, сейчас она успела зарасти травой, а тонкие ветки подлеска тянулись навстречу друг другу, как будто хотели сплести из себя живую изгородь. Свинцово-серое небо почти скрылось за старыми елями, и чем дальше в лес углублялся Геральт, тем тише и сумрачнее становилось вокруг. Дыхание превращалось в пар, кажется, в этом лесу было заметно холоднее, чем у реки. Многолетние наслоения хвои заглушали шаги лошади, ветер касался только макушек деревьев, а внизу, под тяжёлыми лапами елей, казалось, ещё не кончилась ночь. Его серебрянный медальон тихонько лежал на груди, никак себя не проявляя, и сам Геральт, на удивление, совсем ничего не ощущал. Как будто у этого леса совсем не было характера, не было опасных обитателей и никакой истории. А такого быть просто не могло. Старая дорога шла прямо, вскоре даже появилась небольшая опушка, поросшая по краям диким тёрном и ломкой бузиной. Её красные ягоды алели как искры огня на тёмном фоне леса, и даже стало слышно птиц. Подняв голову вверх, Геральт увидел косяк уток, нестройным углом летящих в сторону Нужеца, на юг. А когда опустил взгляд, увидел её. Молоденькая лань стояла перед ним, почти сливаясь своим орехово-охристым тельцем с цветом хвои и опавших листьев с тёрна, чуть припав на задние ноги и явно при его первом же движении собираясь удрать. Её влажные, внимательные глаза с длинными ресницами, широко распахнутые и исполненные живой, почти человеческой печали, глядели на него, явно изучая и как будто силясь что-то сказать. А потом — миг, и она, спружинив вниз, со всех ног бросилась прочь, тут же пропав в густой тени леса. Звук охотничьего рожка, топот и ржание лошадей, лай собак — все эти звуки донеслись из чащи, как будто возникнув из ниоткуда, и лес тут же ожил. Под копытами лошадей трещали ветки, ходили ходуном еловые лапы, перекрикивались егеря, а собаки, не зная устали, лаяли, явно взяв след. Нагнувшись, Геральт прекрасно увидел цвет камзолов всадников, снующих между могучих стволов, это были красный и синий. Охотничья кавалькада ломилась через подлесок, и, казалось, вот-вот вывалится шумной и сметающей всё на своём пути толпой сюда, на поляну, разорвав сплетения колючих веток тёрна и изломав бузину. Огромная собака, помесь гончей и дога, выскочила из елового лапника, свисающего до самой земли, и, видимо, попутавшись, бросилась в ноги Плотве. Мгновение — и лошадь взвилась вверх от испуга, чуть не сбросив Геральта, и если бы не многолетняя выучка и самообладание всадника — непременно бы понесла, изранившись или даже сломав ноги в валежнике. — Тпру, стоять!!! — Геральт сладил с Плотвой, только применив заклинание, заставившее лошадь сникнуть и замереть под ним, и ему пришлось спрыгнуть с седла. Оглаживая дрожащую под его рукой Плотву, ведьмак оглянулся. Собака всё ещё была здесь, она вилась среди лап ели, то слыша призывы охотничьего рожка, то как будто ожидая что-то от Геральта. — Ах ты ж, зараза! — ведьмак, не имея возможности оставить лошадь, нагнулся, стараясь в просвете колючего кустарника и стволов рассмотреть охотников, но они, видимо, одержимые преследованием дичи, уже удалялись прочь. Взвизгнув, собака бросилась вслед за ними, ловко подныривая под ветви и плавно скользя, как лиса, вслед за охотой, почти не касаясь травы. А медальон Геральта еле заметно дрогнул и слабо завибрировал. Охота неведомого вельможи умчалась прочь, оставив Геральта вновь в одиночестве. Никто не остановился в пылу гонки, чтобы поинтересоваться у него, не напугала ли гончая его лошадь. Судя по всему, это и была охота некоего правителя с того края леса, прозываемого Королём Блэкхорном. Вряд ли он был королём, а если и был, то, охотясь не на своих землях, не стремился показываться всем встречным, а тем более представляться им. Звуки удаляющейся охоты затихали вдали, а Плотва, тем временем, могла идти еле-еле, но уж никак не догнать их. Да и стоило ли оно того? То, что стволы деревьев стояли друг к другу слишком близко, а хвоя и мох не давали бы обычным лошадям так резво сновать по лесу, было понятно. С этой охотой не всё было гладко, но Дикой она не была. Они с Плотвой медленно брели дальше, пройдя ещё не одну подобную полянку с бузинно-терновыми зарослями, а день, тем временем, уже вовсю разошёлся. Один разок даже выглянуло солнышко, и тут Геральт увидел мгновенно блеснувший лучик отражённого сияния вдалеке, между стволов деревьев. Обычный человек, без его острого зрения, наверняка не заметил бы ничего такого, но не Геральт. Не даром вчера шустрая Монка сравнила его со своим котом, и у неё на это были все основания. Вскоре Геральт вместе с еле перебирающей копытами Плотвой уже почти подобрался к небольшой хижине, далеко от лесной дороги. Дверь её была нараспашку, единственное оконце поблёскивало чудом уцелевшим стеклом, а из провалившейся крыши росло небольшое деревце. Тем не менее, оттуда, из этой развалины, раздавалось довольно-таки складное пение, которое то замирало, то вновь звучало в неправильном ритме.

— В полночь лунную не спится, Ночь темна, а город спит, В закоулке плачет дева, Руки тонкие воздев. Что, спрошу, тебя так гложет, Где, спрошу я, тот подлец, Что заставил эти глазки, Как ручей, водой истечь? А она, слезу смахнувши, Улыбнётся мне легко, И попросит, коль не жалко, Поцелуя моего. Зубки острые у девы, Волосы — как хмель весной, Защекочет, заласкает, Будто нетопырь лесной! Э-эх!

Оставив всё ещё приходящую в себя Плотву у сосны, Геральт осторожно подошёл к криво висящей на ржавых петлях дверке. Осторожно заглянув туда, он увидел престранную картину: перед осколком стекла, пристроенном на тёмной от влаги бревенчатой стене, криво и неуклюже приплясывая, лысый детина в куцей шубейке старательно скоблил себе макушку бритвой, гнусаво распевая. Ведьмак прислонился спиной к влажной бревенчатой стене, кое-где уже поросшей ярко-зелёным мхом и, скрестив руки на груди, негромко сказал: — Признаться, есть у меня один знакомец, менестрель, так вот он, бывало, частенько похоже певал, — в хижине взвизгнули, шарахнулись и громко заметались. — Но и ты неплохо поёшь, любезный! А можно спросить, про кого? Сначала из тёмного проёма двери показалась трясущаяся рука, сжимающая опасную бритву, потом — лысая и чумазая голова Юхана-дурака, со свежим порезом на самой макушке. — Не бойся, добрый человек, я не причиню тебе зла, — ласково улыбаясь, Геральт развёл руки в стороны. Впрочем, не убирая их далеко от пояса. — Юхан — до-обрый человек, да-а… — мелко кивая, парень, шмыгая носом, отступал назад, всё ещё не опуская бритву. — Если бы любезный милсдарь с Джупелкиными глаз-зками изволили постукать, Юхан бы не порезал себя, — в его цепких и внимательных глазах как будто проскочила некая мысль, но он вдруг сморщился, его ярко-голубые глаза вмиг наполнились слезами. — Ах, как же теперь быть-то, ах… — махнув в сторону терпеливо слушающего его ведьмака бритвой, бедняга закрыл лицо руками и зарыдал. — Во-от беда, вот неза-дача-а… — Ну-ну, раны и грязь только украшают мужчину, — Геральт прищурился, как будто что-то вспомнил и кивнул. — А что же, я смотрю, ты водишь дружбу с маленькой Монкой? Неожиданно Юхан встрепенулся и на его лице во влажных грязных разводах вдруг мелькнуло странное выражение, как бы смесь уязвлённой гордости, показного высокомерия и обиды. Тут же снова сморщившись, он шмыгнул, и, продолжая размазывать слёзы и грязь по дурно выбритым щекам, проговорил срывающимся голосом: — Все, все хотят обидеть, а Юхан на самом деле вам не простачок, нет! Совсем не простачок, — он снова так же неожиданно скис, как и разозлился. — И кто же здесь, в лесу, живёт поблизости, любезный Юхан, не расскажешь? — Нет-нет, Юхан туточки не живёт, нет! Тот вельможный сударь, что повстречался Юхану, бросил монетку и велел убираться, уж больно у него собаки злые, а глаза-то у него — как колодцы, тёмные и страшные! А что? — он вдруг насторожился, и широко раскрыв глаза, уставился на Геральта. — И прямо сейчас вот я уйду, сударь, не серчайте и не зовите своих собак, не надо. Всё, сударь, я пошёл. Комично поклонившись, при этом не опуская глаз, казавшихся слишком яркими на чумазом лице, Юхан попятился назад, и все попытки Геральта как-то ещё разговорить его или даже задобрить мелкой монетой закончились неудачей. Отойдя от хижины на приличное расстояние, дурачок понёсся вприпрыжку, виляя между стволов деревьев и перепрыгивая через поваленный сухостой. Поморщившись, Геральт ещё раз заглянул в хижину, но ничего там интересного не нашёл, кроме спящих под самым потолком нескольких летучих мышей. Тут было так же влажно, как снаружи, но как будто ещё холоднее. Сырой, пахнущий прелым деревом воздух был стылым, как будто здесь уже наступила зима. Пол ещё был цел, хотя из-за провалившейся крыши, крытой дёрном и мхом, виднелось небо и кроны высоких елей. Ветхая мебель вдоль стен крошечного жилища была покрыта хвоёй и паутиной, а на остатках узкой кровати даже сохранилась не сопревшая ткань. Ведьмак нагнулся над ворохом тряпья в углу — это явно были остатки женской одежды, и его тонкое обоняние выхватило из калейдоскопа запахов тонкий, еле заметный аромат ландыша и… Он ещё раз вдохнул. Да, он не ошибся. Шерсть какого-то травоядного животного и ещё кое-что. Прикрыв глаза, он позволил своим ощущениям вести себя и вернулся к окну, стёкла в котором почти не сохранились, а самый крупный осколок использовал как зеркало бедолага Юхан. На окне стоял глиняный кувшин с отколотым горлышком, и оттуда, от пористой, покрытой снаружи стеклом глазури глины, всё ещё слабо пахло любистоком и красным вином. Обострённое обоняние ведьмака легко опознало эти нехитрые ароматы. А были это хорошо известные ингредиенты простенького рецепта приворотного зелья, вызывающего недолговечное любовное помешательство. Он всё ещё стоял в каком-то оцепенении, слушая шум ветра в деревьях и вдыхая запахи леса и намокшего дерева, приправленные ароматом плесени, характерного для нежилого дома. В его памяти сами собой всплывали хорошо позабытые события, когда он сам посмел использовать магию, чтобы привязать к себе одну волшебницу, которая, признаться, в те времена вела себя, скорее, как подобает хорошей ведьме, а не утончённой выпускнице Аретузы. Применил магию последнего желания, чтобы спасти ей, прекрасной Йеннифер, жизнь, конечно же, а не для собственного удовольствия. Кувшин яблочного сока и запах крыжовника и сирени, вот что было их приворотным зельем, а не любисток и вино… Поморщившись, он вышел из хижины, вдохнув полной грудью сырой лесной воздух. Кажется, Крапитка был прав, ведьма тут была, но вот когда и куда делась, и кто сейчас продолжает убивать кметов и местных охотников — всё это пока оставалось тайной. А лес вокруг безмолствовал, и только в макушках угрюмых сосен и елей, слегка шумя их тёмными кронами, тихо шептал ветер.

***

      Огонь весело трещал сыроватыми смолистыми дровами и хвоёй, и при этом давал изрядное количество дыма. Геральт, решив переночевать в лесу, ничем особо не рисковал, потому что всегда был готов к опасностям, как и к битве за свою жизнь. Сейчас он вступал в новое дело, даже не имея представления, что его ждёт, но при этом хорошо понимая, что сгинь он в этом лесу, и никакое предназначение не спасёт. Но таковы уж были жизнь и судьба любого ведьмака, и никто из них не выбирал такое. Эти мысли уже порядком надоели, Геральт гонял их в голове по привычке, уже давно не испытывая ничего, кроме усталости от длинного дневного перехода. Как бы сложилась его судьба, останься он человеком, да и была бы она, эта судьба, достаточно долгой, чтобы сложиться? Неподалёку журчал ручей, ломтики ветчины на веточках уже хорошо прожарились, а бутыль кваса из деревни уже была на половину опорожнена. Не так уж всё пока было и плохо. Его огонь с дымом, наверняка был хорошо виден не только поверх лесного массива, но и между могучих стволов. В этой части леса не рос густой нижний ярус, кроны огромных хвойников, смыкаясь наверху, забирали почти весь солнечный свет, и кроме многолетних наслоений тёмно-охристой хвойной подстилки, здесь ничего не было. Только кое-где поваленный, покрытый мхом сухостой. И, вполне ожидаемо, свет костра привлёк кое-каких гостей. Сначала явился хорёк, и его светящиеся в темноте глазки-бусинки долго изучали Геральта из темноты, сгущающейся книзу. Потом мимо протрусил лось, хрустя ветками и ускоряя бег тяжёлых копыт, как только завидел свет. Но проходил он далеко, и Геральт его не видел, опознав по характерной поступи и смутному оттенку запаха. А потом пришла та, кого он ждал. — А я всё думаю, кто же это рискнул погреться и не прожечь себе приличную дыру в камзоле? — голос вполне ожидаемо прозвучал из-за спины, и ведьмак медленно, не спеша, повернулся, чтобы не спугнуть его обладательницу.