Улыбка принцессы

— Милости прошу, сударыня, погрейся у огонька, коли озябла, — он, одарив ведьму любезным взглядом, сделал приглашающий жест. — Нынче зябко. Посмеиваясь и недоверчиво косясь на него, старуха, прихрамывая, шустро потрусила к костру, цыкнув на шарахнувшуюся от неё Плотву. Была она и правда, самого премерзкого вида, как и рассказывал впечатлительный мельник. Седые космы, растрёпанные ветками и долгим лазаньем по лесным кущам, торчали в разные стороны, нос был традиционно горбат и витиевато удлинён, а востренькие, шустрые глазки задорно и нагло блестели. В крючковатых пальцах ведьма сжимала посох, больше похожий на дубинку разбойника. — Ну что, и как твоя охота, красавчик? Чей это бекон у тебя шкворчит на огне? Здешнего нетопыря-кровянника или стервятника с голой шеей? — она уселась напротив Геральта, поставив свой посох между острых колен, обтянутых грубой тканью юбки. — Видала я на своём веку эдаких угрюмых ребят с жёлтыми глазами, как у тебя, да только немногие из них решались сунуться в наше болото. — Вот, испробуй, и сама рассуди, что за сорт, — ведьмак галантно протянул одну из веточек ведьме. — Да неужто я стану ужинать кметовой вонючей свининой из клети, когда в моём лесу водится хороший кабанчик? — старуха всё же принюхалась, и Геральту показалось, что тонкий кончик её длинного носа слегка шевелится, как у ежа. — Я сыта, любезный. А ты, что же? Явился обменять головы местных чудищ на звонкую монету достопочтенных кметов Нужеца? — её лицо вдруг скомкалось, смявшись в складках крупных морщин, и ведьмак не сразу понял, что ведьма смеётся, а не корчит рожи. — Песка они тебе отсыпят, да фунт камней! А ты знаешь, что это самые гадкие и неблагодарные свиньи во всей округе, и на самом деле — вот они-то и есть мерзкие горгульи, по чьим жирным задам и спинам истосковался хороший дрын! Не спуская глаз со старухи, он зацепил зубами горячий ломтик бекона, щурясь и всё ещё пытаясь понять, насколько она безумна. Считалось, что способные к магии юные девочки, не получив должного воспитания и умений обращаться со своим даром, либо сходили с ума, либо становились полубезумными оракулами-прорицательницами, бормочущими в полузабытьи несвязные пророчества. Эта же ведьма, если таковой и была, то сейчас рассуждала вполне здраво и не выглядела совсем уж бестолковой. Для ведьмы, конечно. — Чем же тебе так не угодили жители Нужеца? — Тем, что все как один трусы и тупицы, — она ткнула пальцем в его сторону. — Один только несчастный дурак Юхан ещё чего-то стоит, жалкий уродец! — она хохотнула, мотнув головой назад. А Геральту показалось, что от такого резкого движения ведьмина маковка сейчас соскочит с плеч, и, подпрыгивая на корнях сосен, вот так и укатится в самую чащу. — Что, думаешь разжиться здесь звонкой монетой, да? — она вдруг прищурилась, разглядывая ведьмака. — А ты — парень хоть куда, только вот волосами не удался, сивый какой-то, что ли. Совсем как я, а на рожу вроде ещё не старый. — Не гребень волосы чешет, а время, — Геральт покачал головой, откусывая ещё один кусочек горячего мяса. — Так ты же сюда, на мой костёр шла, явно не затем, чтобы рассказать мне о неблагодарных жителях Нужеца, правда? — Да на тебя посмотреть, и передать тебе, любезный красавчик, приглашение ко двору местной принцессы, что томится магическим сном в самой чаще, — ведьма округлила глаза и выставила жилистые руки вперёд, скрючив пальцы как когти, и для усиления эффекта пошевелив ими. — В заколдованном за-амке! Ого-го, это тебе не смерды в их жалких лачугах со свиньями, тут настоящий замок и при нём полно всяческого добра! — Ну-ну, и кто мне заплатит за снятие заклятия с очередной малахольной девицы, которую как только разбудишь, так она сразу стареет лет на сто двадцать, да ещё частенько тут же и помирает от дряхлости, рассыпаясь в прах и напоследок проклиная расколдовавшего? Уж не ты ли, уважаемая? — А чем тебе плоха наша принцесса? — старуха встрепенулась, явно уязвлённая хулой Геральта. — Наша принцесса совсем свеженькая, лет десять как спит, никак не больше, и пока ещё никто до неё не добрался, если ты боишься, что будешь не первым. Ну, прикинь, красавчик, зачем такую красотку будить вот так, сразу, с наскоку? Уж она — чудо, как хороша, уж поверь мне, я-то знаю толк в красотках, уж повидала на своём веку! Глазки — как спелые вишни, тонкие полупрозрачные пальчики, волосы — как… — А твоя какая выгода, если я явлюсь в те развалины и смогу снять заклятье с такой чудесной, ещё никем не тронутой девы? — А что я? — старуха плотоядно прищурилась, наклонившись к Геральту, и сквозь языки пламени ему вновь показалось, что кончик её носа шевельнулся. — Я только про то, что прежде, чем снимать заклятие магического сна, можно и попользовать принцессу по назначению, ты — парень видный, а… — Так ты что, пристроилась при заклятой сном принцессе сводницей?! — сам обескураженный от такого очевидного вывода, ведьмак искренне поразился изобретательности ведьмы, и его даже слегка передёрнуло от отвращения. — Дурень! — старуха аж подпрыгнула на месте, не то со зла, не то от нетерпения. — Она ждёт пробуждающий поцелуй истинной любви, вот я тебе о чём! Уж любому недотёпе давно ясно, что простым поцелуйчиком такое серьёзное дело не решить! — Да что б мне провалиться на этом месте! — теперь уже смеялся ведьмак, хлопнув себя разок по коленям. — Вот уж правду говорят, если ведьма разговаривает с глупцом, разговаривают два глупца! Плохая из тебя торговка продажной любовью, да и что за западню ты там мне готовишь, я примерно представляю. Кого выдаёшь за спящую принцессу, а? Бруксу-вампиршу или саму королевну-упырицу*? А хорошего эля ты посетителям своей подопечной не подносишь, случаем? После, чтобы восполнить утерянные запасы крови и высосанного у бедолаг костного мозга? — Знавала я одного молоденького лорда, было дело, — старуха скривилась в улыбке, склонив косматую голову набок. — Являются сюда со своими человечьими понятиями, тычут в нос лесного народца своими законами, где писано чёрным по-белому: если ничьё — то моё! А если твоё, эльф ты или низушек, или там краснолюд или волшебница — то отдай мне, человеку! — она замолчала, буравя глазами Геральта. — А я тебе так скажу, коль явился сюда, то забудь о своих законах; ты, человечишка, не дома. И если тут, в старых лесах у Синих Гор, будет у кого нужда добыть себе чего на ужин, то у нас закон таков: не умеешь себя защитить, значит, к вечеру будешь заместо перепела на вертеле, так-то вот. И оставь свои законы и понятия там, откуда сюда явился! Она замолчала, схватившись обеими руками за посох, и пламя, отражённое от костра, плясало в её глазах. — Так-то вот. Лес пожрёт тебя и выплюнет, а может — оставит себе, заместо шута горохового. Что, тутошние, лесные законы сильно отличаются от ваших, человечьих? Говорите одно, а сами — жрёте друг дружку живьём, с потрохами, и велите называть себя вельмо-ожными панами! И ни во что не ставите других, непохожих на вас, — она грязно выругалась, стукнув посохом оземь. — Что скажешь, не так? — А что мне тебе сказать? — ведьмак пожал плечами и наклонился вперёд, к огню, вороша угли веткой. — Каждый сам делает выбор, как жить и какому закону следовать. Кто бежит прочь, позабыв от страха своё имя — тот жертва, а кто заводит охотников подальше в чащу, изображая страх, зачастую и сам будет лучший добытчик. И у каждого своё понятие о законе, который он вынужден соблюдать. Если рыба пожелает прогуляться по бережку, далеко она уйдёт, а? А лесной житель, охотясь на людей, не боится, что его лес рано или поздно пустят на дрова, а то и вовсе подожгут? — он пожал плечами. — Не хочу тебя обидеть, но за многое приходится платить, вот в чём дело. А совсем не в человечьих или нечеловечьих законах. Они оба помолчали несколько мгновений. Ведьма смачно плюнула в костёр, а потом снова зло и отрывисто захохотала, и на этот раз, как и предполагал Геральт, её косматая голова всё же свалилась назад, стукнувшись о землю и покатившись дальше, подскакивая на кочках и визгливо похохатывая. А оставшееся без хозяйских мозгов тело, неловко тыняясь в стороны, бестолково размахивая руками с посохом, врезаясь в деревья, засеменило вслед. Хмыкнув, ведьмак устало покачал головой. Эти фокусы были хороши для мельника Крапитки, но на него навевали скуку. Когда визг ведьмы утих, Геральт получше завернулся в плащ и, протянув ноги к постепенно гаснущему костру, задремал, привалившись спиной к старому клёну. В полудрёме он всё не мог забыться и постоянно прокручивал в голове местные россказни о спящей в замке принцессе; думал о разрушенной хижине в лесу с остатками любовного зелья, о странной охоте неизвестного вельможи и песенке дурачка Юхана. «…та принцесса из замка — бестия и похуже злого грифона, это уж я точно вам говорю! И зря говорят, что она там спит в том замке, она вообще никогда не спит, и оттого такая злая», — вот так сказала внучка Крапитки.

***

      — Ну что, Плотва, думаю, если так навязчиво приглашают в гости, грех туда не сходить, что скажешь? — Геральт, легко сжав бока лошади коленями, тихонько тронулся вперёд. — Посмотрим, что тут у них за замок, и что там затеяли эта ведьма и принцесса, посмотрим… Утренний туман заполонил лес, сгущаясь книзу, и даже одежда стала влажной и потяжелела, а в гнедой гриве Плотвы появились бисеринки росы, поблёскивая холодным отсветом осенних небес. Геральт покидал поляну, на которой провёл относительно спокойную ночь, только лошадь пару-тройку раз будила его, беспокоясь и перебирая ногами. А один раз заволновалась очень сильно, и пришлось вставать и успокаивать её. В общем, для ночи в лесу это было обычным явлением. Где-то поблизости незадолго до полуночи проходил крупный хищный зверь, и ведьмак ощутил волны недоброй, голодной силы. Зверь вышел на ночную охоту, и было не совсем понятно, почему он не стал нарушать покой путника и его лошади. Но, как бы там ни было, хищник предпочёл другую добычу. Полдня Геральт ехал всё дальше и дальше по заросшей древней дороге, дождя не было, но и солнце не особо баловало. По пути всё чаще попадались скальные массивы и одинокие валуны, а некоторые из них образовывали поросшие мхом и лишайником странные сооружения, в виде огромных грубо обработанных камней, вертикально торчащих из земли или даже с поперечной перекладиной-глыбой, лежащей на массивных каменных опорах. Видимо, в древности здесь обретались не только люди, но и некие затерянные в веках расы и таинственные создания, смутные представления о которых Геральт имел только из преданий и легенд. Их еле живая, тёмная магия была давно позабыта, с прошествием неисчислимого количества лет она истончилась и почти истаяла, но всё ещё не изжила себя окончательно. Его медальон вёл себя тихо, но изредка ведьмаку казалось, что он как будто теплее, чем обычно, да и его ощущения подсказывали, что здесь нечисто. Недобрая, чужая воля и скрытая сила как будто тихо дремали в этом лесу, и сам лес казался временным явлением, которое нанесло ветрами и туманами, как морок, призванный укрыть собой нечто, прятавшееся от чужого внимания. Дорога, как ни странно, вскоре стала лучше, под копытами Плотвы оказалась уже не мягкая лесная хвоя, а твёрдый камень мощения. Где-то он просел, где-то, наоборот, вздыбился из-за корней вековых дубов и сосен, а кое-где сохранились большие участки ровной каменной клади. Геральт не раз слыхал от друидов, что в старых, нехоженых лесах скрыты остатки городов древних, ещё дочеловеческих и доэльфийских рас, обитатели которых таинственным образом оставляли родные края, бросая на произвол судьбы медленно разрушающиеся мегаполисы, сотворённые некой нечеловеческой силой из камня и скал. Кажется, эта старая дорога, подобные которой он изредка встречал в разных концах света, вот-вот должна была привести его к месту назначения, потому что менгиры и дольмены встречались всё чаще и чаще. Угрюмые и тёмные, увитые плющом и хмелем, они поднимались из земли, вздымаясь как напоминания о том, что не всё подвластно силе времени и даже всемогущей природе. На привал они с Плотвой остановились подальше от лесных камней, и по всем признакам, в этой пологой ложбинке, совсем недалеко, протекал ручей. Оставив стреноженную Плотву у медленно разгорающегося костра, Геральт осторожно пошёл вниз, огибая крупные камни и нагромождения валежника. Шёл он не спеша, совершенно не слышно, благодаря многолетней привычке, и журчание ручья в зарослях тёрна не заставило себя ждать. Остановившись, и ещё не успев раздвинуть ветви кустарника, Геральт замер, наблюдая удивительную картину. Здесь явно был водопой, в просвете колючих зарослей светлел неширокий прогал, и сейчас утолить жажду пришёл хищник: огромный, чёрно-пегий волк. Но присмотревшись к посадке ушей и неширокой морде, ведьмак понял, что это волчица. Из-за шума воды она не услышала Геральта, а подошёл он с подветренной стороны. И в этом не было ничего удивительного, даже волки пьют простую воду, но… Совсем рядом, опустив узкую мордочку в стылые воды лесного источника, пила лань. Крик сойки, прозвучавший наверху, в соснах, заставил встрепенуться только боязливого зверька, и лань, резко подняв голову и прядая высокими ушами, повернулась к Геральту. Тут же присев, она изящным, ловким движением перенеслась в один прыжок на другой берег, а волчица, слишком крупная для обычного выводка лесных волков, всем корпусом развернувшись к ведьмаку, утробно и низко зарычала, опустив морду. Медленно, не спеша, Геральт отступил назад, приподняв руки и показывая, что он не собирается нападать. Его медальон дрогнул, и он уже понимал, что это не просто слишком крупный зверь, а нечто другое. Но сам он не собирался становиться добычей. А потом произошло нечто странное. Как только треск ветвей от бегства пугливой лани стих, уши хищника поднялись, шерсть на холке опала и волчица, прекратив рычать, подняла мощную голову, вглядываясь в ведьмака. Меч всегда был у него за спиной, и Геральт позволил зверю смотреть на себя, пока он не выказывал агрессии. Склонив голову, волчица издала утробно-скулящий, глухой звук — и, не поворачиваясь к нему спиной, медленно отступила в лес, уходя к противоположному краю неглубокого оврага. А её глаза, внимательные и не по-звериному пристальные, глядели печально и даже обречённо. Покачав головой, Геральт позволил волчице скрыться и набрал свежей воды в бутыль из-под кваса. Неизвестно, сколько ещё пройдёт времени, пока встретится новый источник хорошей питьевой воды. — Вот зараза, — пробормотав это, Геральт выпрямился, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к шуму ветра. Это существо, которое он только что видел, явно относилось к териантропам*, и, скорее всего, вполне могло контролировать свой разум даже в теле волка. Иначе, как можно было бы объяснить то, что потенциальная жертва и опаснейший хищник так спокойно стояли рядом, утоляя жажду? А ещё — Геральту показалось, что волк взял под своё покровительство именно ту пугливую лань, так и не пойманную давешними охотниками. И это казалось ещё более странным — такой отряд, с гончими и борзыми, мог запросто изловить любую дичь! Но ведьмак почему-то был уверен, что только что видел ту самую лань, что повстречалась ему вчера. И волчица-оборотень явно благоволила к ней. Поэтому вряд ли она была причиной убийств людей. А вот связана ли ведьма с этой проблемой, пока оставалось неясным. После полудня Геральт, кажется, достиг цели своего путешествия — впереди, на не очень высоком скальном основании, перед ним возвышался замок. Понизу, вокруг каменистых подступов к полуразрушенным стенам, замок окружали густые заросли колючего терновника, а лес как будто отступал прочь. Видимо, деревьям с их мощной корневой системой не за что было здесь зацепиться. Замковые башни были целы, и их всё ещё вздымающиеся в серое небо шпили, казалось, задевали низкие облака. Ни струйки дымка не поднималось вверх, всё огромное строение царило над древним лесом, возвышаясь над ним и являя мрачное свидетельство былой мощи своих хозяев. Стая ворон с громким карканьем сорвалась вниз, уносясь в лес, и их крики отдавались зловещим эхом. Несмотря на общее запустение, этот замок до сих пор выглядел величественно и в то же время устрашающе мощно. Пришлось спешиться и медленно вести Плотву вдоль терновых зарослей в поисках прохода или замковых ворот. Вскоре они пробрались по узкой каменистой тропке, прорубленной сквозь непролазные кущи колючего тёрна, и его синие плоды с восковым налётом медленно покачивались на шипастых ветвях, как будто приглашая путников следовать дальше. Тропа вела прямиком к воротам, перед которыми зиял давно осыпавшийся и сухой замковый ров. Подъёмный мост когда-то был опущен, и так и не поднят, дубовые брёвна сгнили, оставив о себе только воспоминания в виде трухлявой щепы. Лошадь пришлось перевести через пологий осыпавшийся ров, по плохо протоптанной тропе, идущей наискосок. От ворот осталась одна створка, криво висевшая на ржавых петлях, тускло поблёскивающая ржавыми пластинами ковки. Замковый двор был пуст, лианы плюща и хмеля заползли на головокружительную высоту, почти добравшись до крыш, и только крик встревоженного, заметавшегося по двору щегла встречал Геральта. Привязав Плотву у остатков конюшни, Геральт прислушался. Шум ветра в лесу, крики птиц, а здесь, в колодце каменных стен, было тихо. Только тишина эта давила на уши, а повисшие на петлях оставшиеся ставни тихонько поскрипывали. Многочисленные постройки двора, высокие стены и башни — всё выглядело одинаково необжитым, пожухшая трава и невысокие деревца уже давно ощущали себя здесь хозяевами. И каменные стены молча глядели провалами больших и крошечных окон на непрошенного гостя, угрюмо поблёскивая уцелевшими стёклами. Прекрасно сохранившаяся кованая лестница с рассохшимися деревянными ступенями вела к высокому входу, как будто ожидая ведьмака. Плотва тревожно топталась на месте, и он успокоил её словом и ласковым касанием к напряжённой шее. А затем, скинув плащ, медленно поднялся наверх, поскрипывая ступенями и ощущая спиной напряжённое внимание этого странного места.

***

      Анфилады пустых залов, в которых как будто дышали гигантские каменные камины, свистя ветром и принося в замковые стены запах леса и осени. Сейчас они издавали слабый, еле слышный, даже приятный для уха шум, но Геральт знал, как эти огромные сооружения, давно забывшие о жаре живого огня, завывают в непогоду, пугая и завораживая случайного путника, решившего переждать шторм. В Каэр-Морхене, в его нежилой части, эти звуки были обыденностью по осени и зиме, а в летнее ненастье напоминали о том, что тепло и прочие дары жаркого времени года не навсегда. Прежде богатое убранство свисало со стен обветшалыми лохмотьями, поблёскивая остатками золотого шитья. В тёмных углах гроздьями висели летучие мыши, а под сводчатыми потолками в панике метались, громко чирикая, потревоженные пташки. В конце обширного зала всё ещё стояло высокое резное кресло некоего древнего сюзерена, на невысоком помосте, а позади него со стен свешивались полуистлевшие от сырости, потерявшие свой цвет длинные хоругви. Дверь, приоткрытая в боковые покои, сразу обратила на себя внимание Геральта. Из неё как будто лилось в холодный сумрак мрачного каминного зала тёплое, медовое сияние. Он подошёл к двери, прижав к груди пока никак не реагирующий медальон, и заглянул внутрь. Комната была залита знойным, обволакивающим светом, и здесь не было ни ветхости, ни разрушений и заброшенности. Тонкий, нежно-розовый полог свисал с резных столбцов огромной кровати, а тканые гобелены с изображением охотничьей кавалькады на стенах не казались выцветшими. Сцены охоты в весеннем лесу, лай собак и ржание лошадей, перекличка егерей, даже далёкий звук охотничьего рожка — вот что услышал Геральт, вглядываясь в изящное изображение, выполненное в незапамятные времена умелым мастером. А возглавлял кавалькаду стройный вельможа, со светлыми, почти белыми волосами, сжимая в руке натянутый лук. Его люди были одеты в красное и синее, а преследовали они изящную лань с печальными глазами. Тряхнув головой, прогоняя прочь наваждение, ведьмак выхватил меч, а его медальон мелко завибрировал на груди под тканью. На кровати, на постели из жемчужно-серого шёлка, лежала она, спящая принцесса. На вид ей было лет восемнадцать, не больше. Локоны пшеничного цвета рассыпались по перламутровой постели, тонкие пальцы унизаны мерцающими кольцами, а платье из тяжёлого шёлка струилось по расслабленному, стройному телу. Она лежала не прямо, чуть согнув колени в полуобороте, подогнув одну руку почти к самому лицу, и её дыхание еле-еле шевелило прядь волос. Приоткрытые губы, казалось, что-то шептали во сне, а под полуприкрытыми веками глаза еле заметно двигались, наверняка переживая тревожное сновидение. Невольно залюбовавшись, Геральт не решился тронуть кисею, отделявшую его от спящей красавицы, и всё стоял и смотрел, как безмятёжно и тихо она спит в своём волшебном, но совсем не похожем на смерть, вековом сне.