Улыбка принцессы

      Где-то наверху прокричала сова, и её вопль отражался затихающим эхом от каменных стен. Ночь пахла влажной хвоей и камнем, ветер с мелким дождём приносил запах дыма. Это от зажжённого камина, понял Геральт, запоздало пожалев об этом. Кто знает, не огонь ли привлёк сюда зверя? И зверь ли это? Плотва была слишком беспокойна, он прекрасно слышал это через стену конюшни. А вот где ночной гость — было неясно. Вынув клинок, Геральт, не отходя от стены, осматривался кругом, и ветер трепал его собранные в хвост волосы. Выпитый эликсир обострял зрение, но всё же не давал возможности видеть как днём. Вход в конюшню, заваленный камнями, был не тронут, но это на первый взгляд. А вот запах чужака уже был здесь: влажная шерсть, прелая листва, терпкость сломленной ветви и нотки свежепролитой крови. Зверь не был голоден, но что-то привело его именно сюда. И обычно лесные хищные звери так не пахнут… Что-то осторожно коснулось его разума, то ли спрашивая о чём-то, то ли пытаясь само получить ответ. Нападение произошло сбоку, из-за опоры стены. Безошибочно определив опасность, Геральт легко избежал атаки, отпрыгнув и вытянув клинок. Огромный, пышущий жаром зверь — мгновенно среагировал и в мощном прыжке последовал за ним. Ещё одна попытка нападения — и снова Геральту легко удалось избежать удара. Чудовище было огромным, и волком его можно было назвать с большой натяжкой. Его глаза мерцали во тьме, в их объёмной глубине отражалось тусклое свечение небес, и ведьмаку показалось, что помимо холодного расчёта хищника там было ещё что-то. Он слишком поздно понял, что чудовище не желает напасть на него прямо сейчас, а упорно и целенаправленно вытесняет к воротам. И тогда напал сам. Мало кто из животных мог противостоять натиску ведьмака, вооружённого стальным клинком и видящего во мраке ночи ничуть не хуже, чем любой хищник. Но этот — смог. Он легко увернулся от удара, как будто предвидя его, а на атаку магического заклинания не отозвался никак. Магия отскакивала от огромного зверя, как сухие фасолины от дна мельничного амбара. Они уже были за воротами, и тут была темнота совсем другая — под небом, усеянным медными гвоздиками звёзд, чудовище не казалось таким огромным. И оно имело волю, которая вела Геральта к чему-то. Чудовище не было голодно, это он прекрасно понимал, всё чаще улавливая свежую кровь в шлейфе смутного вихря запахов. Уж не ту ли лань с печальными глазами он догнал, и рвал мощными челюстями шёлковистую шкурку? Они оба скатились в сухой ров. Теперь Геральт нападал, волкоподобный — ловко уворачивался, но не отступал. Тьма пульсировала алым, они оба были хороши — каждый преследовал свою цель, и они не совпадали. Ведьмак понимал, что ему будет сложно выстоять против натиска мощного, умного зверя, который, конечно же, никаким зверем и не был. Он вёл его куда-то, а вот куда и зачем — пока было не понять. И тут он услышал то, что давно кружило вокруг него, пыталось дотронуться до разума, но не могло вломиться силой.

«Золото — стрелы, спасение — яд,

Плод у терновника терпок и твёрд.

Деву лесную терзает печаль,

Рвёт мне и сердце, и разум как сталь.

К ней прикоснусь я любовью твоей —

Волос отдай ей и сердце открой!»

Геральт, услышав эту бессмыслицу, замер. Сердце открой — он вдруг мгновенно ощутил, что это значило — как будто его живое, бьющееся в слишком медленном ритме сердце уже рвали холодные когти чудовища. А оно, это сердце, так желало любить и отдавать, быть отданным за любовь и счастье. Ради этих печальных, глубоких глаз, внутри которых бродит и переливается тёмная вода лесных ручьёв, настоянная на прелой листве с опавших терновых зарослей. Если взять перистый лист папоротника, провести круг по мерцающей поверхности воды, в этом маленьком водовороте и будет отражение любви и грусти лесной девы… Он не понял, что произошло дальше. Голос в его голове звучал тихо, но вполне разборчиво, шелестя тонкими ветками терновника, заросли которого его окружали, криком ночной птицы, шумом ветра в елях. С трудом стряхнув с себя наваждение, он отчётливо увидел, как волк, припав на задние лапы и издавая рокочущий, низкий звук, готовится к прыжку. Будь Геральт человеком, он не успел бы сориентироваться и отбить атаку, но человеком он не был. Резкий выпад вверх — и чудовище промахнулось, глухо рыкнув и получив удар клинком. В мощном развороте, ломая колючие кусты тёрна, оно выкинуло вперёд когтистые, тяжёлые лапы, и Геральт, отлетев прочь, но так и не выпустив из руки клинок, хорошенько приложился головой об холодный камень, успев уловить напоследок запах горячей, ещё живой крови. Уже ощущая, как и так тёмный мир вокруг окончательно гаснет, усилием воли цепляясь за остатки сознания, он ощутил, как оскаленная морда почти коснулась его лица, втягивая воздух и не издав ни звука. А потом — тёмный силуэт, возвышавшийся на фоне звёздного неба, и его светящиеся глаза как будто сами были звёздами, в которых, тихонько мерцая, медленно угасало всё человеческое.

***

      Тихая песенка струилась, вторя журчащим звукам воды, пели птицы и ветер чуть слышно шептал где-то далеко наверху. Геральт вздохнул и поморщился, слабо шевельнув головой, которая гудела как колокол. Сверху было тепло, снизу — сыро, а утренний свет резал глаза.

— В полночь лунную не спится, Ночь темна, а город спит, В закоулке плачет дева, Руки тонкие воздев. Что, спрошу, тебя так гложет, Где, спрошу я, тот подлец, Что заставил эти глазки, Как ручей, водой истечь?

Тихий, прозрачный смех и лёгкие касания к волосам заставили глухо простонать: эти прикосновения дарили блаженство. Тонкие пальцы перебирали его волосы, осторожно и бережно, и на мгновение Геральт вспомнил то, что совсем позабыл. Так делала мать, когда он спал поутру. Пела и перебирала его волосы. Ещё мгновение, и она вскрикнула: ведьмак легко поймал тонкое запястье — и тут же выпустил. Сев, он с трудом разлепил глаза. Она сидела совсем рядом, подобрав под себя длинные ножки, исцарапанные и кое-где в ссадинах, и глядела на него карими, с медовым оттенком, глазами. Простенькое холщовое платьице, длинные русые волосы, переливающиеся на солнце; белоснежное красивое лицо. Поправив упавшую на глаза прядь, дева склонила голову к плечу, тут же отмахнувшись от мошки. Страха в её глазах не было, только неподдельная грусть и робкая улыбка. Ничего не сказав юной красавице, Геральт тяжело поднялся и наклонился к ручью, который тихонечко журчал рядышком. Утро только-только начиналось, и холодный туман вился над ледяными водами лесного источника. — Зараза… — пробормотав, Геральт жадно напился чистой воды, отдающей прелой листвой. Зачем-то сорвал перистый лист папоротника и провёл им по воде. Но ручей бежал скоро и лист пришлось отпустить. — Я уже слышал эту песенку, — он повернулся к девушке. — Там дальше что-то про нетопыря и острые зубки, да? Меча при нём не было, были пусты и вторые ножны, а вот кинжал и нож — на месте. Его смерть не была главной целью нападения ночного чудовища. Скорее всего, цель прямо сейчас была перед ним: сидела, всё так же склонив голову к плечу и смотрела на него снизу вверх. — Ты не человек, — она вздохнула, опустив глаза, закусив розовую губку от досады и явно потеряв к нему интерес. — Умойся, холодная вода облегчит головную боль. — Ты — Лит, да? — он послушался её, сначала оглядевшись и ничего опасного не увидев и не услышав. — Мне говорили о тебе в замке. Геральт выпрямился, размял плечи и раздвинул ветви дикой малины, где вскоре обнаружил свой клинок, оброненный этой ночью. А затем и второй — в длинной, пожухшей траве. Они никому не понадобились, да и зачем огромному оборотню его оружие? Один из клинков пришлось вытереть травой от запёкшейся крови. — Мне тоже про тебя говорили, — пропела она, щурясь на небо. — Я опять не спала почти всю ночь, и пряжа у меня закончилась… — из её глаз уходила беспечность и медленно гасла надежда, и Геральту отчётливо показалось, что именно он не смог оправдать её ожиданий. — И где же ты живёшь? Где твой дом и прялка? — Крыша давно прохудилась, и Терновый Король забрал меня к себе, — Лит разглядывала свою ладонь, по которой, шустро перебирая лапками, ползла божья коровка. — А мне нравилось жить там, совсем одной, посреди старого леса. Бывало, путники останавливались у меня на ночь, и мне приходилось давать им приют, — девушка грустно улыбнулась, приподняв брови. — Это были и рыцари, и купцы, и подмастерья. Юные, добрые и все как один - длинноволосые. Их частенько пугала охота Короля, многие принимали её за Дикую Охоту. Но её ни летом, ни весной не бывает, разве что поздней осенью, вот как сейчас. И тут до Геральта дошло. - Он, этот Король со своей охотой, он заставляет всех, кто заблудился в этом лесу, приходить к тебе? Как меня? Но зачем, что тебе нужно? - Ты мне не нужен, - она стряхнула насекомое в траву, оперевшись руками о землю за спиной и глядя на него снизу. - Ты же не человек. Совсем юная, даже моложе Илвы, а в глазах - печаль и ожидание. - Я почувствовал в твоей хижине остатки приворотного зелья, там, в хижине с прохудившейся крышей. Ты - тоже ведьма, Лит? - Ведьма? - она рассмеялась, но вскоре её смех умолк, а улыбка завяла в уголках нежно-коралловых губ. - Наверно, можно меня и ведьмой назвать, да. Мне нужна пряжа из волос влюблённых в меня мужчин, из которой я тку себе волшебный плащ, вот в чём дело. Моя ли в том вина, что по-другому не получить желаемого? - А что же ты желаешь? - спрашивая это, Геральт убрал последний меч в ножны. - Уйти из этого леса, - она откинула волосы назад, и было заметно, что нечто её тревожит. - Это для начала, и чтобы чудовище больше не преследовало меня. А то со временем я и правда превращусь в настоящую ведьму, и мною будут пугать местных девочек. А пока - дети сами идут ко мне, особенно полукровки из местных. — Постой, это тебе как-то встретилась девочка, маленькая Монка из Нужеца? — Ах, да! — глаза Лит загорелись искренней радостью, и она оживилась. — Да, я помню эту малышку с эльфйими глазами! Она посчитала меня ведьмой, и я предостерегла её, чтобы она не ходила к старому замку, даже рассказала ей про ведьму. Детей так и тянет туда, видимо, тоже слыхали россказни о заколдованном золоте. Дурачок Юхан из деревни тоже тут частенько бывает, я сама научила его брить голову, не было у него на голове ни одного приличного, достаточно длинного волоса. Не то что у тебя, кстати! - Лит со вздохом сожаления бросила на него взгляд. Вздрогнув, Геральт опустил руку в карман, с трудом просунув её под плотный кожаный доспех. Его пальцы нащупали там мягкую пыль и песок — всё, что осталось от тяжёлого золотого перстня ведьмы, поднятого им в опочивальне. Так вот, оказывается, в чём дело! Зачарованное золото и вправду становилось прахом, вынесенное за пределы замка. И так будет продолжаться до тех пор, пока этим замком не завладеет истинный наследник. Монка видела Лит ранним утром, приняв её за ведьму, и девочка теперь считала, что ведьма — молода, добра и красива. А рассказ Лит о спящей днём ведьме и бодрствующей волчице-принцессе — объединила в один образ неспящей и обозлённой принцессы, которая «даже злее грифона». От Лит не исходила угроза, но ей явно было не по себе. Лань, вот кто она, вспомнил Геральт рассказ Илвы. Обращается в лань с наступлением дня, а ночью — дева. Этот лес был полон оборотней; опасного, почти забытого древнего волшебства и тягостных проклятий. Каждый из его жителей был обременён своей печалью, и им мало было дела до кметов Нужеца… Глубоко вздохнув и расправив плечи, Геральт и правда почувствовал облегчение от ледяной свежести воды на своём лице и шее. А то, с какой лаской и нежностью юная Лит перебирала его волосы совсем недавно, Геральта и удивляло, и тревожило. Кто она? Почему Терновый Король преследует её, заставляя прясть по ночам, а днём не спуская глаз со своей лани? Выслеживая со всей своей охотничьей свитой? Он замер, проведя рукой по волосам. Некрепкие, расплетающиеся от прикосновений эльфийские косы. Вот что она наплела ему, пока он не то спал, не то пребывал в забытьи после схватки с чудовищным волком. И то, что он сумел сказать ему, проникнув в мысли, вдруг сложилось рифмой древнего заклятия.

«К ней прикоснусь я любовью твоей — Волос отдай ей и сердце согрей!»

— Постой, — он окликнул девушку, когда она уже почти скрылась в негустом подлеске. — Скажи, а знаешь ли ты это чудовище, что притащило меня сюда ночью? — Чудовище? — она остановилась и её лицо передёрнуло то ли от страха, то ли от презрения. — Ты должен знать, смелый охотник, что не всё, что чудовищно с виду, внутри так же отвратительно, не правда ли? Вернись в замок, посмотри, кто спит на кровати милой Илвы, а кто в это самое время рыщет по лесу в облике волчицы. — И этот зверь добр, тебе нет от него угрозы? Она поморщилась как от боли, тронув тонкой рукой лоб. — Мне от него нет угрозы, только одни печали. Думаю, как и ему от меня, — Лит вздрогнула, выпрямившись и как будто что-то почуяв. Но кроме утреннего птичьего гвалта и шума воды Геральт ничего не услышал. Мгновение — и она как стояла, упала куда-то вниз, взмахнув руками и зашуршав листвой бересклета и бузины. А когда Геральт, кинувшись к ней, раздвинул ветви с пожелтевшими листьями, то увидел там испуганную молоденькую лань, которая смотрела на него снизу огромными влажными глазами, дрожа и прерывисто дыша. Он молча стоял и смотрел, как она неуверенно стала на стройные ножки и, косясь на него, медленно побрела в лес, постоянно оборачиваясь и всё ещё подрагивая. Видимо, обращение доставляло боль, а вот была ли она виновна в боли и смертях других, он так и не понял. Ему не стоило труда догнать её, и она тоненько взвизгнула. Трепыхнувшись, замерла, вывернув изящную головку и глядя на него снизу вверх с испугом. Геральт медленно поднялся из ложбинки ручья, и в просвете могучих стволов елей и кедров увидел на фоне утреннего неба замок — он высился над окрестностями, и отсюда даже не было заметно, что он покинут и обращён алчной ведьмой в мрачное обиталище призраков прошлого. Лань замерла у него на руках, но её напряжённое тельце так и не расслабилось, порываясь время от времени вырваться на свободу. Он успокоил её как мог, прижимая к себе и ощущая, как серебряный медальон бьётся и дрожит под рубашкой.