Сделано в Америке

***

— Люди умирают. Это неизбежно. — Кому, как не тебе об этом знать, правда, пап? — Морган зло зыркает на отца из-под края широкополой шляпы, скрывающей половину лица, а вместе с этим в тени прячутся и её растоптанные безразличием чувства. — Вопреки твоим детским, — он имеет в виду «глупым», — домыслам — я никого не убиваю. — Ты даёшь неандертальцам копья. — Иначе они используют камни и палки. Спрос рождает предложение, а я лишь даю людям то, чего они хотят. Не будь этого у меня — они возьмут у кого-либо другого или воспользуются подручными средствами. — Это не совсем то, что мне хотелось бы услышать перед могилой матери, — с нескрываемым укором произносит она в спину отца, бережно укладывающего букет на ещё не осевшую землю. Элизабет Рендон, молодая и свежая, задорно улыбается ему с фотографии. «Он не заслужил твоей улыбки, мам», — Морган осуждает её, осуждает отца, проще говоря: осуждает весь этот враждебный по отношению к ней мир, разворачиваясь уходить. — Жизнь очень жестока. Тебе повезло до сих пор не узнать насколько. — Повезло?! — голос вздрагивает, грозясь сорваться в истерический возглас. Морган потуже удавкой спокойствия шею перетягивает: не хочет нарушать материн покой. — Да как ты смеешь… — Ты всю свою жизнь растёшь в теплице! — отец, стремительно сократив спрессованное назревающим конфликтом расстояние, ловит Морган под локоть, насильно поворачивает к себе лицом. — Тебе не приходило в голову, что так живут не все? — Мне плевать, как живут остальные! Меня волнует лишь то, как живу я! — Да, Морган. Верно. Знаешь почему? Потому что ты — моя дочь, — в глазах отца она видит отблеск теплоты, непривычной, опаляющей, предназначенной вновь поджечь погасший огонь в её груди. — Поедем со мной? Я научу тебя всему, что знаю. — Нет. Я останусь здесь. Дома, — твёрдо рубит она, втаптывая поглубже желание бросится отцу на шею и одёргивает руку, направляясь к машине. — Я буду приезжать. — Подумай хорошенько. — Я не хочу быть такой как ты. — А кем ты хочешь быть? Ты вообще хочешь быть в этой жизни кем-то большим, чем бесполезное существо?! — его голос набирает силу, рокочет над головой дочери раскатами грома. — Не хочешь быть мной сейчас — жизнь заставит тебя. И лишь тогда ты поймёшь: когда она сошвырнёт тебя с облаков и ты, вся сломанная, начнёшь с нуля. Или ты живёшь сейчас, или выживаешь потом. Выбирай. Последние слова отец бросает дочери под полы шляпы, широкими шагами обгоняя её и первым садясь в машину, хлопая дверью так, что стёкла едва остаются целы. — Прости, ма. Мне стыдно за него. Ей стыдно — за отца; отцу стыдно — за неё. Такая вот идиотская симметрия.

***

Мерный писк медицинских приборов нарастает, тягуче переходит в непрекращающийся мерзотный ультразвук. Он беспощадно долбит по перепонкам, тянет сознание с того света за ниточки раздражённых нервов. Возвращаться не хочется, хочется раз за разом ускользать в чернеющее забытьё. Там спокойней, там никто ничего не просит, никому она там не нужна. Хорошо, когда ты никому не нужен. Тогда и тебе не нужен — никто. Это избавляет от всяческих обязательств. Помимо дерущей горло стерильности и застоявшегося запаха медикаментов, она чувствует ещё один, выделяющийся, пряно-тяжелый от ИвСенЛоран, вызывающий противоречивые, не слишком приятные чувства в ноющей груди. Морган нехотя разлепляет веки. В палате темно, но расфокусированному взгляду всё равно приходится привыкать даже к столь слабому освещению. Её «сиделка» дремлет в неудобной позе в кресле возле её койки. У Морган из грудины толстенной иглой берут пункцию на совесть; разочарование заражает кровь: ей хотелось бы, чтобы возле её больничной постели всю ночь дежурил кое-кто другой. Так или иначе дурацкая бабская сущность невольно проникается некоторой симпатией к дремлющему мужчине. Что если всё не так уж плохо? Может, она просто насочиняла себе проблему? Спящий Ферри беспомощно умиротворён и не кажется уже столь раздражающим, на красивом лице несколько ссадин, залепленных пластырем; ей же, досталось сильнее. Почему он здесь? Зачем ему дежурить у её больничной койки до рассвета? Это такая забота о вложениях? Беспокойство за неё саму? Что же? Говорят, что мы просыпаемся, когда на нас смотрят. Оливер сонно сопит, открывает глаза, невидяще осматривается спросонок. — Привет, — зачем-то говорит Морган; не узнаёт свой голос, откашливается, тут же взвывает и корчится от прошившей грудину боли. — Ну наконец-то. Я уже думал, что ты, стерва, никогда не очнёшься, — красивое лицо мистера Ферри искажает гримаса злобы, а слова сильно напоминают шипение змеиного кодла. Её словно окунают башкой в ледяную воду. Ломаная линия сердцебиения на мониторе ползёт вверх, выставляя её волнение напоказ. Эфемерные чувства зарождающейся симпатии и необоснованной вины снимает как рукой.

Немногим ранее

Оливер позволяет Морган курить где ей вздумается, ссыпать пепел куда захочется, вдавливать бычки до побеления фаланг в любую поверхность. Оно и понятно: он предусмотрительно заглядывает далеко вперёд. Чем раньше курение её убьёт, тем скорее мистер Ферри останется счастливым богатым вдовцом. Однако, Морган в нём бесит вовсе не это. Вседозволенность, потакание, с которыми Оливер протягивает ей зажигалку в очередной раз; его ослепительно-снисходительная улыбка, каждый раз служащая ответом на её каверзные завуалированные и не очень колкости. Всё это сильно разнится с образом, который Морган слишком прочно поселила в своей голове. Вот что действительно выводит её из себя, мешая взглянуть на Ферри под другим углом. Она запивает вином сигаретный дым, разглядывая «будущего мужа» и так, и эдак, и под наклоном, и через призму бокала. Обаятельный, словно сам чёрт, но не в её вкусе. Уже не в её вкусе. В нём всего чересчур. Чересчур вежлив. Чересчур спокоен. Чересчур… Не мистер Смит. Проблема совершенно прозаична и проста: Морган, при всей её невозможности, совершенно не трогает, не волнует, не задевает ни один его нерв. А ей просто необходимо, чтобы было душно находиться в пределах видимости. Чтобы до трясучки, до нервного тика от близости. Другое дело — мистер Смит с его неврозом. Единственное, что объединяет Оливера и образ в голове Морган — красивые речи. Мистер Ферри очень красиво говорит, так, что она невольно заслушивается, однако, не вслушиваясь в суть. Один из самых главных навыков необходимых женщине — слушать правильно. Она слушает, а Оливер и рад стараться: всё говорит, изредка приправляя монолог изящными шутками, замолкая, только для того чтобы отправить кусочек утки в рот. Морган, подперев щеку рукой, лениво ковыряет вилкой салат которым невозможно наесться, ужасно тоскуя по вредному фастфуду. Если бы не маячащая впереди цель — хрен бы она терпела, притворялась, сдирала собственное лицо, чтобы налепить фальшивую маску заинтересованности. В голове возникает воспоминание их с мистером Смитом похода в крошечную забегаловку, где от одного запаха канцерогенов, осевших жирной плёнкой на стенах, он недовольно ворчал, морщил нос и жаловался на тошноту, яростно обтирая поверхность пластикового стола антибактериальными салфетками, хотя ни облокачиваться на него, ни тем более есть здесь не собирался. Морган мечтательно улыбается. Сложив руки на груди, Рей хмуро глядит в разлинованное мутными подтёками окно, всем своим видом показывая крайнюю степень пренебрежения к этому глубоко оскорбляющему его любовь к эстетике, месту. — Хочешь картошку фри? Он закатывает глаза, тяжело вздыхая и отрицательно покачивая головой. — Ты не знаешь от чего отказываешься. — Знаю. Потому и отказываюсь. Рей, приподняв очки, устало трёт пальцами переносицу. Не нужно быть провидцем, чтобы заметить невооружённым взглядом: она его страшно утомила и больше всего на свете он желает поскорее убраться отсюда. Морган на его категоричный отказ куксится, отправляя картошку, предназначавшуюся ему, в собственный рот. — Зануда. Дальше она ест молча, пока в голове зреет дурацкий план. Других Морган не держит. Просто есть в мистере Смите что-то такое, из-за чего ей страшно хочется его достать, развеять всю его серьёзность, сковырнуть эту выпестованную чопорность, словно коросту, снова увидеть за стёклами очков искорки озорства. Он и сам этого бы хотел: окунуться с головой в безрассудство. Ненадолго, мимолётом, чтобы не помять ненароком, идеально выглаженную рубашку. И вот Морган ждёт, пока Рей расслабится и не будет ожидать подвоха, собирает на последнюю картофелину кетчуп со стенок пластиковой коробочки, при этом, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не прыснуть со смеху. Выкидывая вперёд руку, чтобы ткнуть картошкой в бороду «зануде», она не учитывает скорость его реакции. — Ты как ребёнок, ей богу, — укоряет Рей, ловко и прочно перехватив запястье. — А ты слишком серьёзный. — А каким я должен быть? — Тебе разве никогда не хочется вернуться в детство? — Если я съем это пропитанное жиром нечто, ты отстанешь? — А ты хочешь, чтобы я отстала? Блицтурнир прерывается. Время цементирует их, обращая в две застывшие статуи. Реймонд всматривается Морган в глаза с гипнотически хищным прищуром. Её же взгляд, подобен мотыльку, оббивающему крылья о стёкла очков, в отчаянных попытках сгинуть в провалах расширенных зрачков напротив. Секунды бьют по темечку известной китайской пыткой. Когда Морган уже готова поднять белый флаг и забрать руку из ослабевшей хватки, Рей тянет её пальцы на себя и выхватывает таки ртом эту навязанную ему картошку. Морган кажется, что он даже не жуёт, проглотив, как горькую микстуру. С видом: «ну теперь ты довольна?», он назидательно произносит: — Мои холестериновые бляшки будут на твоей совести. — Просто хотела, чтобы ты улыбнулся. — По-твоему это смешно? Хочешь рассмешить — расскажи хорошую шутку, а иначе, это всё инфантилизм. — Ну… Я знаю анекдот про черепаху, лезущую на Эверест. Как по-твоему, это достаточно хорошая шутка? — Хорошо, наверное, что я его не слышал. — Лезет, значит, черепаха на Эверест… — Прошу тебя, я не уверен, что хочу этого, — Рей примирительно выставляет вперёд ладони, подавляя улыбку. — Побереги мою психику. — Конечно, куда нам до вашего тонкого английского юмора. Вы, англичане, шутите так, что хрен разберёшь: шутка это была или нет. — В этом и заключается всё искусство. — Да нет, — отмахивается она, — просто шутите вы не смешно. — Зато ваш сортирный юморок — чертовски уморителен. — Мы не стыдимся смеяться над глупостями, ведь зачастую, наша жизнь — чья-то затянувшаяся глупая шутка с оттенком чёрного юмора, — и она замолкает, с какой-то ностальгической грустью глядя во всё то же грязное окно. Бессмысленная перестрелка словами сменяется угнетающей тишиной. Задумчивое молчание наэлектризовывает воздух. Следует срочно как-то разряжать обстановку. — О, маргаритки, — восклицает Морган, очень кстати увидев разносчицу цветов. — Люблю маргаритки, они такие… Настоящие, неподдельные что ли. — Они все тепличные. Сейчас не сезон. — Ты ужасно не романтичен, — она со скучающей обречённостью вздыхает, глядя на Рея и сталкиваясь с его долгим выразительным взглядом, словно он хотел бы что-то возразить, но в последнюю секунду передумал. Морган знает, что именно, и стремительно вспыхивающие щёки предательски сдают её, сигналя о несвойственном ей смущении. Прежде чем высказать необоснованную по отношению к данному мужчине претензию, ей как минимум следовало бы вспомнить о том, с каким умопомрачительно неторопливым наслаждением Рей целовал её, и не было ни в одном из его движений той торопливости, того пошлого желания поскорее кончить и откинуться в сон, к которым Морган привыкла. И как максимум: ей не пришлось столкнуться с фирменным Смитовским недовольством по поводу использования ею его рубашки в качестве домашней одежды. Вместо этого она напоролась на его руки, настойчиво стягивающие эту самую рубашку с плеч, но вовсе не затем, чтобы напомнить, что вещь — его. Он напоминал Морган, что она — его, хотя бы на оставшиеся у них полчаса. Именно это читалось в его глазах; именно это Рей хотел бы сказать, но, по обыкновению, вежливо промолчал. — Необдуманное умозаключение, согласна, — сопоставив факты, подтвердила его мысли Морган, сдержанно улыбаясь. В груди неожиданно зарождается что-то горячее: всегда идеальный мистер Смит замарался. Не без её помощи, конечно. Она, оперевшись на локти, приподнимается с места и, облизнув большой палец, осторожно, почти невесомо касается уголка его рта, стирая пятно кетчупа. Морган хочет сказать что-то вроде: «Прости, я не продезинфицировала руки», — зная, что для доступа к телу следует предварительно получить письменное разрешение, но Рей в ответ как-то странно на неё глядит, словно в её мимолётном жесте содержится гораздо больше интимного, чем в сексе. — Странная ты, — с какой-то теплотой подытоживает он. — Да нет, обычная. Я американка, ты просто не привык. — Что тебя рассмешило? — Оливер прекращает рассказ и глядит на неё с некоторым недоумением. — А? — Морган словно выныривает из глубин морской пучины, заглушающей внешний мир и совершенно не знает, что ответить, так как понятия не имеет, о чём был разговор. — Ты улыбаешься, — констатирует он; смотрит пронзительно, словно пытается вспороть кожу взглядом и пробраться внутрь её шкуры в поисках ответов. — Чему? Что если Ферри говорил о похоронах любимой золотой рыбки, оставивших неизгладимый кровоточащий след в его душе? Морган в ответ лишь скромно опускает взгляд. Складывает салфетку и приподнимается с места. Вытирает уголком несуществующее пятно с верхней губы Оливера: — Ты испачкался, — поясняет она, доставая из арсенала самую обезоруживающую из всех улыбок. Он вмиг забывает о том, что она ничерта не слушала, решив, что улыбалась Морган именно по этой причине. Она большими глотками глушит неприязнь к будущему мужу и осознание оголтелости выдуманного ею плана. — Не налегай на вино. — «Ты за рулём», имеет в виду он. — Боишься копов? Ни разу не сбегал от погони? Это весело, — Морган беззаботно подмигивает, снова прикладываясь к бокалу. — Тебе здесь не нравится, я прав? — Оливеру почти удаётся расковырять маленькую ранку и заглянуть внутрь, под слой эпидермиса. Как будто под ним есть что-то, не как у всех. — Почему? Здесь хорошее вино. «Мне не нравишься ты», — договаривает она про себя. — Ты словно где-то далеко, видаешь в облаках, — Ферри ковыряет её дальше, тычет ногтем в мясо. Морган упирается локтями в стол, наклоняя корпус вперёд: — Я жду, когда мы покончим с формальностями и свалим уже отсюда, — понизив голос до блядливой хрипотцы, заявляет она. Ранка срастается. Шанс поковыряться в её нутре для Ферри потерян. — В самом деле? — Оливер выглядит несколько обескураженно и с некоторой иронией, замечает: — я-то думал, что не нравлюсь тебе. — Так бывает, — Морган будто бы виновато жмёт плечами. — Битый час изо всех сил очаровываешь девушку, а она, оказывается, уже очарована, — она строит извиняющееся личико, а челюсть сводит судорогой от собственных лживых слов. Она притворяться ненавидит и притворщиков не любит, а вот мистер Ферри, видно, в этом деле преуспел. На его идеально ровном, всегда открытом лице, эмоций не прочесть. — И куда же ты хочешь отправиться, в таком случае? — А куда могут отправиться нравящиеся друг другу мужчина и женщина? Я ведь нравлюсь тебе, так ведь, Олли? Морган ответ не нужен. Каким бы он ни был, она без всяких слов знает: Ферри безгранично влюблён в деньги; она же, одержима идеей свободы. Между первым и вторым затесалось кое-что ещё, с чем Морган совладать не в силах. И если бы не это «что-то», у Ферри, возможно, появился бы шанс. — Идём, — Оливер поднимается с места, порывисто хватая Морган за руку, и тащит её за собой. В нём не остаётся ни грамма от того обходительного мистера Ферри. Он выбрасывается за двери ресторана на улицу первым. Она покорно конвоируется следом за крепко вцепившейся в её ладонь рукой. От тумана колышущегося в воздухе мизерными каплями мокнет одежда, кожа покрывается липкой влагой и неуёмно пушатся волосы. Оливер целует её также влажно и так долго, что секунды обращаются в раздражающую бесконечность. Морган на этот порыв отвечает, но только затем, чтобы твёрдо убедить мужчину в непоколебимости его мужского достоинства; чтобы в чернявой голове раньше времени не проснулся червь сомнения. — Прокатимся? — как можно более беззаботней предлагает она, как только Ферри прекращает терзать её рот. Морган не ждёт пока перед ней с наигранной галантностью распахнут дверь, справляясь со столь сложной задачей самостоятельно. Поцелуй Ферри становится знаковым. Не вызывав никаких ощущений в пустой груди, кроме желания прополоскать рот с мылом, он отметает сомнения в правильности выбранной тактики. Морган заводит машину. Дожидается, пока Оливер займёт пассажирское и пристегнется. Она же ремень безопасности игнорирует, а на замечание будущего мужа заявляет, что это пустяк для слабаков. Чёртовы англичашки, кажется, успевают везде и преуспевают во всём, включая машиностроение. Лотус резво разгоняет застоявшийся вечерний воздух туманного Альбиона; низкий и тяжёлый он входит в поворот как топор в мишень, вильнув задницей по влажной дороге лишь чуть. Адреналин работает по тому же принципу, стремительно несясь по кровотоку и будоража сознание, очищая сосуды от налёта страха. Однако, Морган не может решиться на поистине безумный поступок всё никак. — Не гони так. — Не переживай, тут стоит отсечка. Больше не разгонимся! Кстати, адреналин — лучший возбудитель! — её щеки полыхают огнём, Морган перевозбудилась уже выше крыши. — Если не задумываться о том, что высокая скорость убивает. — Как сказал один знающий человек: убивает не скорость, а внезапная остановка, — слишком весело констатирует Морган; в её голосе дребезжит нервозность, она утапливает педаль в пол. Свистит перепускной клапан; Оливер издаёт сдавленный стон. — Как ты относишься к блюзу? Чисто американская тема, — она не дожидается ни протеста, ни одобрения, тыча ногтем в мультимедийную панель. Салон взрывается мощным звуком, вытесняющим голос разума, выталкивая его, несчастного, на задворки. Противотуманки с видимостью справляются плохо, плотное влажное марево, которое Морган искренне ненавидит, сейчас играет ей на руку. Всё в жизни относительно, наши предпочтения зависят лишь от ситуации. Она вторит голосу из аудиосистемы, надрывая работающие на износ связки, чтобы внутренности от волнения не скручивало болезненным спазмом. Морган бесполезным существом (бесполезным для самой себя) быть не хочет. Морган выстроит свой воздушный замок вновь и поселится в нём. А пока, чтобы выкроить хоть сколько нибудь времени, ей в буквальном смысле следует себя сломать. В жизни каждого рано или поздно наступает момент, когда мы понимаем: родителей следовало слушаться. Наверное, именно так (вместе с переносимостью оливок и овсянки) приходит взросление. Морган взвизгивает: «Твою мать, собака!», — прежде чем крутанув руль влево, направить Лотус в лобовой поцелуй со столбом.