Стена между нами или Связанные

Что делать? Как теперь быть? Его нет. Ощущение такое, будто кусочек души оторвали от самого его существа, грубо кинув под ноги, и хорошо растоптав колючей подошвой, чтоб уж, наверняка, остались только маленькие лоскутки. Как он присел на пол, было трудно вспомнить, казалось, бездыханного тела коснулись миниатюрные ладони, мозг уловил легкий запах тягучего меда, смешанного с розами, но уже было плевать. Плевать на все. Плевать на всех. Та нить, связь с отцом, что была у него, так мало всего осталось после войны и… все. Все разрушено, он не виделся с ним несколько месяцев, не видел это черствое, помятое войной лицо, но все такое же статное. Драко до сих пор любил его, эти капли уважения в нем, к собственному отцу теперь казались океаном боли, где он медленно тонет. А как там мама? Она наверное находится в худшем состоянии, чем он. Любимый человек, муж, опора и поддержка, как она сейчас? Что мама будет делать без отца? Мысли заполнили голову, хаотично несясь по черепной коробке. Словно ураган, что не собирается утихать. Он просто тонет в пучине отчаяния, отрицания и быстрого принятия этой новости, потому что отец, по всей видимости, доигрался. Почему все так хреново и вечно опадает на его плечи? Ещё один огромный груз, который тянет его на дно. Остекленевшие глаза, будто серебро сверкающие под лунным светом, были направлены в пустоту, Драко игнорировал просто все, любые слова Гермионы, которая пыталась хоть как-то привести слизеринца в чувства. — Малфой, пожалуйста… — ничего, ноль реакций. Она смотрела на него, смутно, где-то внутри, чувствуя неприятную, тупую боль души. Гриффиндорка отстранилась, пройдя на свою сторону, затупленный взгляд буравил стену, что была создана ею. Грейнджер смутило то, что она почувствовала, будто это не ее. Не ее собственное чувство, не ее собственная боль. Ей было больно из-за Малфоя, видеть его таким было невыносимо, но то, что творилось у нее намного глубже, настораживало. Язык скользнул по губам, придав некий блеск, а зубы зажали между собой нижнюю, вводя ее в собственные мысли. Как с ним быть? Еще утром Гермиона задавалась этим вопросом, отчаянно ища ответ. Она была уверена, что найдет, но в итоге запуталась еще больше. А что делать сейчас? Как поддержать, что сказать? Зачем вообще она хочет поддержать его, это же Малфой. Мерлин, почему все так сложно? Почему нельзя подойти и сказать о том, что тебя влечет к нему, что ты в замешательстве и теперь, стоя перед чертовой стеной, думаешь о том, как бы его утешить. Не рассказывает, потому что есть страх. Страх быть отвергнутым, стать посмешищем, не этого ли мы все боимся? Когда крылья дают нам свободу, ощущение полета, но если тебе откажут, ты превратишься в сломленного маленького птенца, которого бросила мать. Ты останешься лежать на холодном, грязном гравии, разбитая вдребезги, как фарфоровая кукла. Гермиона махнула головой, каштановые кудри упали на лицо, обрамляя скулы. «Не время для этого, соберись!» Сделай шаг, протяни руку, ты ведь пройдешь через нее, он же там. Ноги задрожали, когда пальцы коснулись невидимой стены, проходя через нее. Дыхание перехватило, будто откусанный кусок яблока застрял в горле. Зеленого, чуть кислого яблока. Один шаг вперед, за ним последовал, второй, третий. Она оказалась позади Малфоя. Плечи были напряжены, голова опустилась, глаза смотрели на газету, сверля буквы, что составляли слово «мёртв». Когда Драко успел снова встать и взять ее? Он не верил, он отказывался воспринимать реальность. Только не он, только не отец. Это так опустошающее, когда в один миг вся жизнь переворачивается с ног на голову. Чем он все это заслужил? Прошлые проступки? Да, он был мудаком, но ему казалось, что с него хватит, и он уже натерпелся. По всей видимости, судьба так не считала. Малфой услышал каждый шаг, что издавала гриффиндорка, каждый ее вдох и выдох. Но даже не повернулся, ему сейчас слишком больно. Слишком много эмоций в одном теле, которые сложно взять под контроль. Не сейчас, он еле держится, чтобы не сломаться. Отец, это тот, кто дал тебе жизнь, кров, растил. Научил жить, хоть и неправильно, но до определенных лет он слепо восхищался им, боготворил, хотел угодить, услышать из его уст простые хвалебные слова, а не увидеть сморщенное лицо и закатывающиеся глаза. В нем бушуют чувства, беря под контроль хвалебную халатность, Драко не должен давать волю им, не сейчас, не тут, пока Грейнджер стоит за спиной. Внутренности превратились в никому ненужные куски мяса. — Я понимаю, что ты чувствуешь, Малфой, — тихий голос гриффиндорки резанул по ушам. Он ожидал, что она заговорит, но, все равно, он просто хотел быть один. — Не неси ерунды, Грейнджер, ты никогда не сможешь понять. — Это прозвучит странно, но… я чувствую кое-что, и это явно не мои чувства, Малфой. Легкая доля того, лишь упоминание о том, что чувствуешь ты. Мы связаны, забыл? Я разделяю с тобой эту боль, пойми и… просто хочу избавить тебя от неё, — казалось, он фыркнул. — Это тебя не касается, Грейнджер, сваливай отсюда, пока не стало хуже. Твоей помощи я не просил, даже не жди. — Не просил, но я тут. — И что с того? — сталь, настолько холодная, но яркая. Привлекающая, манящая к себе. Грейнджер насупилась, чувствуя тяжесть взгляда — Мерлин, Малфой, хоть на секунду засунь свою гордость…далеко и надолго! — Не выпендривайся, Грейнджер, я ясно дал тебе понять. Я. Не. Нуждаюсь. Ни. В. Чьей. Помощи, — Драко показалось или он услышал рычание исходящее с ее стороны? — Чёрт, Малфой, хотя бы раз в жизни закрой свой рот и просто доверься мне. — Не указывай мне, что делать, — глаза Драко пылали, казалось лёд, что пророс в его душе, покрывая каждую частичку толстым слоем холода, наконец начал таять. — Я не указываю. Хотя бы послушай меня, или я буду вынуждена заткнуть тебя твоими же способами. — Моими? Грейнджер, у тебя кишка тонка чтобы… Один шаг вперед, она встала на цыпочки, а рука накрыла слизеринский рот. Глаза встретились в немом крике, отчаянии и безысходности. Гермиона потянулась, поцеловав тыльную сторону ладони, которая покоилась на его губах. Шок, непринятие ситуации, смирение. Чувства окутали его, постепенно меняясь местами. Чертов водоворот, ураган, что угодно. Спектр чувств менялся также быстро, как летал снитч по голубому небу. На голову обрушились тысяча мыслей. Одна за другой били под дых своими бредовыми идеями. Пожирали плоть, протискиваясь к мозгу. Но, кажется, пришло решение. Как там говорится? Друзей держи близко, а врагов еще ближе? Но… враг ли она ему, после всего этого? Наверное… Вполне возможно… Может быть, все же… Нет. Ладно. Пальцы коснулись кисти, чувствуя каждую кость под пальцами. Ртуть, этот яд вцепился в нее. Гермиона думала, что провалится под землю со стыда. Он все еще держал ее за руку, когда до барабанных перепонок дошли его слова. — Знаешь, Грейнджер, вот тут, — длинные пальцы метнулись к груди девушки, прямо там, где находилось сердце. Даже через ткань он чувствовал ее разгоряченную кожу, постепенно набирающее обороты сердце, она была жива. Такая, каким он перестал быть. Ходячий мертвец. — Болит меньше, когда тебе безразлично. Слова резанули по слуху, глубокими когтями впились в вены под кожей. — Поэтому ты ведёшь себя так? Черт, не это он хотел услышать, совсем не то. Вопрос выбил из колеи, подставил подножку. — Нет. Это мои настоящие эмоции. Врешь и не краснеешь, молодец, Малфой, истинный слизеринец. — Я стёрла родителям все воспоминания обо мне, — Гермиона застыла. Зачем она это сказала? Будто Малфою не плевать. Ну вот, выглядит как дура. Наверное на это повлияла их ситуация, ее смелость плескала через край. А дух гордился содеянным, жалость к Драко постепенно исчезала, превращаясь в сочувствие. Возможно, он начал открываться. Это будет долгий путь, но если Малфой прекратит видеть в ней врага, то Гермиона несомненно будет рядом. А сейчас она просто даст ему свою поддержку. Что творилось внутри слизеринца? Было сложно понять, но лицо его нахмурилось, глаза потемнели, а на переносице, между бровями появилась маленькая складка. Непреодолимое желание заставило ее протянуть руку, коснуться бледной кожи и сгладить ее. Драко замер, как каменная статуя, плечи напряглись до предела, дымчатый пепел кружился в его глазах, будто зажжённый огонь на костре. — Что ты делаешь, Грейнджер? — он стоял, не отпрянул, каждой клеткой тела чувствуя подушечки ее пальцев. Такие нежные, легкие и приятные на ощупь. — Ты сильно хмурился, — она робко убрала руку, смотря в глаза, в бездонные зрачки, раскрасневшиеся белки, легкая краснота появилась на краях. Ладонь коснулась щеки, большой палец скользнул по коже, чувствуя под собой самый настоящий фарфор. Слишком ценно для того, чтобы разбить. — Ты издеваешься? — Нет, — теперь хмурилась она, приглушенный голос слизеринца ядом проник в организм, дрожь пробила ноги, как огромная волна, заставив их подкоситься. Гермиона хотела убрать руку. Ладонь медленно отстранилась от лица, но хрупкое запястье обвили длинные пальцы. Резкий рывок, и легкое тело было прижато к его. Подушечки пальцев, как шустрая змея, прошлись по коже, он скользнул руками к горлу. Такая нежная, тонкая шея, что хочется сломать, услышать тот самый хруст, который резанет по ушам, расплавляя тепло внутри. Сталь, скрытая за пеленой раскрасневшихся глаз, будто он плакал, реально плакал часами, хотя Гермиона этого вовсе не заметила. Слизеринец внимательно изучал острое лицо, обрамленное веснушками, как хлопья в миске молока, что всплыли на поверхность. — Что ты… — ее нагло прервали уже в который раз. Зубы столкнулись с его, стрельнув неприятной болью в деснах. Слишком сильно хотелось повторить, слишком много хотелось ее. Губ, тела, волос, вдохнуть полной грудью, наполнив легкие ею. И уже не видно ничего, только буйная гриффиндорка, постоянно мелькающая перед глазами. Гермиона промычала, маленькие кулачки отдавались стуком по широкой груди, пока не обмякли, сжав в ладонях ткань рубашки. Драко был настойчив, требователен, но больше всего голоден. Как хищник, который вышел на охоту и принес добычу в семью. Она обмякла в его руках под гнетом мышц, которые чувствовались сквозь одежду. Руки легли на плечи, скользя все выше. Пальцы чувствовали шелк, тонкость и почти ощущали эту светлость волос на загривке. Губы послушно приоткрылись с готовностью, смешанной с собственной растерянностью, встречая язык, скользкий и упругий одновременно. Драко потихоньку завладевал ею, вливаясь в нее, сквозь поцелуи, касания. Как чертова доза, через иглу и прямо в вены. Приглушенный стон был поглощен в жадном до иссушения поцелуе. Шершавость языка прошлась по губам, проникнув глубже, проходя по деснам, встречаясь с ним. Влажный и сладкий. Ловко скользнув по ее языку, Малфой коснулся неба. Она сжала его плечи, приоткрыв глаза. Еще немного, пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя ближе. На легкие будто вылили кислоту, выкачивая весь воздух. Малфой отстранился, чтобы отдышаться, он смотрел, обливая ртутью все ее «я». Стоит ли идти дальше? Что вообще между ними, и что собирается сделать Драко? Вопросы, как ураган, один за другим крутились в черепной коробке, высвечиваясь на внутренней стороне глаз. — Драко, — обволакивающий шепот женского голоса коснулся его. Нет, тише, заткнись, не говори. «Не заставляй меня вернуться в реальность». — Думаю, нам стоит прекратить. Это бредово, не так ли, Грейнджер? «Ты закапываешь себя еще глубже, что ж, вырыл фамильную могилу Малфоев, как раз рядом с отцом». Гермиона отвела взгляд, оскорбленно поджатые губы слились в единую полоску. — Отпусти меня, Малфой. Ее тело было прижато к нему легким грузом. Драко все ещё держал ее за шею, не замечая, как механически поглаживает затылок. Хотелось съязвить, сказать что-то обидное, что задело бы за живое, кинжалом прямиком в сердце, чувствуя, как проникает в ткань. Он выдохнул. — Я нахожусь на своей территории. — Тогда уйду я, отпусти, — Гермиона задёргалась в попытках высвободиться из его цепких лап. Малфой ослабил хватку, даже не предпринимая попытки в том, чтобы остановить гриффиндорку. Пусть идет. Дверь захлопнулась за тонкой спиной, а Драко осел на кровать. Матрас прогнулся под его весом. Черт, он снова дал себе слабину, не выдержал, коснулся, смакуя на вкус желанные губы. За что ему все это? У него умер отец, а он не смог держать себя в узде. Контролировать гребанные гормоны, он просто не может. В нем бурлила злость на себя, на Грейнджер, потому что она ответила, просто взяла и ответила, обмякнув в мускулистых руках слизеринца. В ушах звонко стоял поглощённый им стон, такой нежный, тихий, протяжный. Эмоции бушевали внутри, тоска вперемешку с ноющей болью в груди от потери, от тех поступков, что он совершил минуту назад. Драко негромко выругался, бросив испепеляющий взгляд на главную страницу Ежедневного пророка. Легкий дымок окутал пространство, краешек бумаги загорелся. — Что ж, отец, надеюсь ты не следишь за мной из ада. Драко хмыкнул встав с кровати. Привычная пустота поселилась в груди, непринятие этой новости и неприятное ощущение тоски. Спустившись в гостиную, слизеринец заметил Пэнси с Роном, о чем-то увлеченно беседующими. Что ж, не он один играет на два фронта. — Не думал, что ты любишь возиться с нищебродами, от которых несет плесенью, Паркинсон, — самое время выплеснуть все свои эмоции. Обе головы резко взметнулись наверх, Рон мигом побагровел. — Кажется ты захлебнулся в своих духах Малфой и чуешь лишь их запах. — Драко, ты… Мерлин, Уизли! — Что? Задел твоего ненаглядного? — ну вот, его вывели из себя, он же вовсе не хотел хоть как-то ранить Пэнси. — Да что ты себе позволяешь?! — Пэнси мигом встала, направляясь к лестнице, — А ты, — она ткнула пальцем в грудь Драко, — Не смей больше разговаривать со мной. Шарканье подошвы по каменному полу отзывалось эхом в гостиной, где медленно тлел хворост в камине. Драко стоял около проема, Рон сидел на диване и никто не сказал ни слова. У Малфоя было поганое настроение. Его целью стало испортить его остальным. Миссия выполнена. Но почему вообще Паркинсон так взъелась на него, вместо того, чтобы поддержать? Малфой направился вверх по лестнице, прямо к ней. — Пэнси, какого хера ты решила защищать этого…— Драко остановился прямо в проеме, увидев сгорбившуюся спину подруги, — Какого черта? Сутулая спина, острые плечи дернулись вместе, а голова резко взметнулась, повернувшись к парню. Она сделала глубокий вдох, насыщая лёгкие кислородом. — Я больше не могу, Драко, хватит, пожалуйста. — О чем ты вообще? И почему ты развела тут эти сопли? — Малфой приблизился, в попытке посмотреть в эти черные от боли глаза. — Я устала от этих ссор, я просто... — Не говори мне, что тебя задело то, что сказал этот безмозглый тухлый болван, — Драко нарочито прервал ее, пытаясь получить ответ на свой вопрос. Хотя, это скорее было утверждением. — Что? Драко, не неси ерунды. Я не желаю видеть… — Ты врёшь, — и опять он ее прервал. — Нет, не вру. — Врешь, ты нагло врёшь, Паркинсон. — Сколько еще мне тебе повторять, что я не… — Ты, стоишь прямо передо мной, смотришь в мои глаза и врёшь, Паркинсон, — Пэнси уже открыла свой рот, чтобы заговорить, но и в этот раз Малфой не дал ей сделать этого, — Думаешь, я не замечаю тот счастливый взгляд, когда ты смотришь на этого отброса общества? Не вижу, как блестят твои глаза или появляется улыбка на лице, стоит ему только заговорить? Ты смешна, Паркинсон, мне тебя жаль. «Да как он смеет»?! — ладони сжались, заставляя ногти впиться в тонкую, бледную кожу, оставив за собой маленькие полумесяцы. Как он смеет обвинять ее в чем-то, если сам пускает слюни на маленькую вертихвостку?! Это просто возмутимо! Пэнси ткнула Драко в грудь, заговорив. В голосе игрались нотки ярости, сдерживаемой ею. — Жаль? Тебе меня жаль? — она вскинула руки по бокам, хмыкнув от досады, — Единственный, кого нужно жалеть, это ты, Драко. Ты только и можешь, что указывать на чужие «ошибки», хотя сам не видишь, что творишь с собственной персоной! — Малфой поджал губы, ожидая ответа на свои вопросы, крики и ругань, отрицание, но не это. Не упрека в свою сторону. — На что ты намекаешь, Пэнси? — Не держи себя за дуру! Я все видела и вижу до сих пор. Ты, Драко Малфой, целовал Грейнджер, да так, будто сейчас съешь ее всю! Прижимался своим языком, губами к ней, и там явно не было ни нотки отвращения. Ты хочешь ее! — Пэнси хмыкнула. Этот жест, этот взгляд в его глаза, говорили обо всем. Она вонзила свои зрачки в его, медленно, с шепотом выпуская слова в уничтожающую пустоту комнаты, — Ты любишь ее. Будто разряд, молния сверкнула где-то рядом, ударив прямо по телу. Ноги подкосились, а Драко напрягся, будто металлическая труба. Он расправил плечи, вскинув подбородок вверх. — Не неси ерунды, ты ничего не знаешь. — Я знаю все, Драко, я вижу и видела все слишком часто. Я не дура, чтобы… — Не. Лезь. Не. В. Свое. Дело. — кулаки сжались, слова вылетали из его рта будто яд, обволакивающий тело оппонента. — Ну уж нет! Хватит меня перебивать, теперь ты будешь слушать меня, Малфой! Ты любишь ее. Ты всегда ее любил, — горькая улыбка, голос срывающийся на крик, — Смотрел на нее, даже тогда, когда я была рядом, сжимал кулаки, когда Рон касался ее. Отводил взгляд, когда кто-то замечал тебя за разглядыванием гриффиндорской принцессы. Задевал ее дружков, обзывал ее только для того, чтобы получить порцию ничтожного внимания в свою сторону и довольствовался этим, потому что другого не было дано. Я видела, чувствовала, как тебе было больно. Всегда, Драко, я все видела, потому что была рядом, потому что любила тебя. Ещё один удар, прямо в сердце. Так она все знала? Пэнси все замечала? Что если знают и остальные? Любила, она его любила. Такого ничтожного, недостойного на такое чувство человека. Того, кто издевался, превращал жизнь многих в этой школе в ад, избалованный мальчишка. И Малфой знал, упивался тем, что любим, пока сам страдал от того же чувства. Безысходность. Вот, что всегда было с ним, стало спутником собственной жизни. — Именно поэтому ты решила напасть на нее в ванной? Что ты с ней сделала? Какой бред. Лишь недавно он узнал о смерти отца, а сейчас проявляет блядское беспокойство в сторону врага. Люциус точно проклинает его. Но это способ отвлечься от еще одной раны на сердце, еще одной твари, затягивающей его на дно. Уголок губ, накрашенных ярко алой помадой, дрогнул. — Мне было интересно узнать, какого это. — Договаривай до конца, Паркинсон. Пэнси гордо вскинула голову, уничтожающе смотря на серебро, что блестело под луной. — Какого это быть любимой двумя мужчинами, Драко. Быть любимой, но не замечать этого, покручивая своей задницей у носа обоих. Тебя и Уизли. — Тебе ли не знать, Пэнси. Ты же любимая многими. О, не смотри на меня так, дорогая, я всего лишь про тех пубертатных мальчишек, которые пускают на тебя слюни, дроча в ванной с бурными фантазиями о тебе, — внутри, глубоко за коркой льда бушевал ураган, тот самый огонь, который она возродила в нем. Снаружи его напряженный вид сменился спокойствием, а лицо окрасила насмешливая ухмылка. — Ты просто омерзителен, Малфой. — Уж какой есть, — он безразлично пожал плечами, осматриваясь, приняв максимально расслабленный вид, — Факт остается фактом, тебя любят многие. Ты им интересна. — Но именно ты никогда не любил меня, Драко. Я не была тебе интересна и не вызывала тех чувств, что пробуждает в тебе эта грязнокровка, ещё с детства. Ухмылка исчезла с лица так, будто ее стерли ластиком, прорисовав на лице задумчивость, поджатые губы и руки, что скрылись в карманах. Когда из собственных уст звучит это слово, все кажется менее трагичным, чем сейчас, менее ранит. Казалось бы, «Грязнокровка» — просто слово, лишь сборище букв и звуков, которые вместе создали смысл этого высказывания, превратив его в холодное оружие против немногих. Против тех, кто не был рожден магом, кого внедрили в их общество, а им приходится расплачиваться, и от понимания всего в комнате стало душно, невыносимо тяжело, ребра сжались, сдавливая легкие и сердце. — Не называй ее так, — процедил тот сквозь сжатые между собой зубы. До Драко дошел ни то вздох, ни то полу смешок, скорее простое «хах». — Иначе что? Думаешь, только ты имеешь право называть ее так? И даже сейчас, ты не обратил внимание на сказанное, зато твой острый слух уловил легкое оскорбление в сторону твоей шавки? Она настолько хороша в постели, что ты так держишься за нее? Резкий рывок, и Малфой стоит вплотную к девушке, испепеляя своим взглядом. Длинные пальцы обвили хрупкое плечо, сдавливая со всей силы. — Не выходи за свои ничтожные рамки, Паркинсон. Ты чего-то стоишь лишь тогда, когда рядом с тобой стою я. Прежде чем критиковать Грейнджер, посмотри на себя. Ты не стоишь даже ее выпавшего волоса, — злость, как черный яд, протекала сквозь губы, обволакивая бледное аристократичное лицо, впитываясь через кожу в организм, испепеляя, съедая каждую живую клетку в ней. — Мне больно, болван, отпусти! — Пэнси дернула руку в сторону, в отчаянной попытке высвободиться от мертвой хватки слизеринца, — Что ты вообще о себе возомнил?! С каких это пор ты так яро защищаешь Грейнджер? Да если бы не я, ты бы стер свою память, напрочь позабыв о ней тогда! Не надо было тебя отговаривать, — она повернула голову в сторону, в надежде зацепиться глазами хоть за что-то, кроме него и тупой боли, пробуждающейся пустоты внутри. Драко отпрянул назад, казалось, он успокоился, и нервное дыхание от былого гнева сошло на нет. Несмотря на это, внутри волны бились о ребра, заставив ногти впиться в тонкую кожу ладоней. Да, где-то на пятом курсе он хотел забыть о ней, забыть об улыбке, нервного взгляда, но… в этот момент на Астрономическую башню пришла Пэнси, с ярым рвением отговаривая Малфоя от этой «ошибки». Пэнси не любила Грейнджер, но понимала, что после потери памяти ничего не изменится, все станет намного хуже. Вместо трепета в сердце и боли останется тупая пустота, ничего больше, будто черви съели все, что было там, вдоволь насытившись. — Зря, я тебя послушал тогда, Паркинсон. — Знаешь что? Ничего бы не изменилось. Ты все равно начал бы чувствовать к ней что-то, — Пэнси отмахнулась, повернулась к Драко, выпрямившись, как острая игла. Едкий стук каблуков вдавливался в мозги с каждым шагом. Она остановилась около двери, — Не смей упустить ее и на этот раз, Драко. Она больше не с Роном. Хотя бы ты будь счастлив, — оставив слова в тишине она вышла, даже не посмотрев на опустившиеся плечи слизеринца. Драко громко выдохнул в угнетающую атмосферу, ему казалось, что его сжимают со всех сторон чертовы стены. Пэнси ушла, просто смирилась с тем, что происходит с ним, оставив его одного. Он один, как всегда. Иллюзия дружбы, людей, что окружают тебя, но в нужный момент ты просто сидишь у себя, заперев свои чувства внутри, и пытаешься совладать с самим собой. Никого нет, чтобы довериться, открыться, есть только ты и угнетающая тишина, смешанная с болью собственной души. Так было на шестом курсе, будет и сейчас. Потому что никто не поймет тебя лучше, чем ты сам.

***

Легкий ураган, который она подняла, спустившись с комнаты, поразил Рона и Пэнси, сидевших в гостиной. Казалось, они мило беседовали о чем-то, но это было совсем не важно, на душе скреблись кошки, упрекая себя в том, что гриффиндорка успела натворить. Вкус мяты все еще покоился на губах, когда голос Джинни и хлопок портрета за спиной слились воедино. — Гермиона, а я хотела прийти за тобой, ты задержалась, — карие глаза заблестели, заметив растерянность подруги — Да, прости, я просто увлеклась домашней работой по, — она прикусила нижнюю губу. Все еще влажно, — Трансфигурации. Огненно-рыжие волосы спали с плеч, когда Уизли наклонила голову вбок, внимательно изучая каждую черту на лице. Она так и кричала: «Ты врешь, Гермионааа!». Но мысли не превратились в слова, а объяснения не слетели с уст. Еще одна ложь. — Лаадно, — Джинни нарочно протянула гласные, растягивая переживания подруги, — Мы должны были пойти в башню гриффиндора, обсудим Хеллоуин? Я соскучилась. — Да-да, — легкий хохот наполнил легкие, и она рассмеялась, — Джинни, все по очереди, идем. «Мерлина ради, куда угодно, только подальше отсюда», — Гермиона спохватилась, взяв волшебницу за руку, ведя прямо к гостиной. Полнейший бардак встретил двух дам. Раздробленный стол пополам, перевернутое кресло, беспомощно лежавшее рядом с грудом дерева. Привычный вздох покинул лёгкие. Обычная ситуация. — Опять Симус не так проговорил заклинание, — проворчала Гермиона, достав палочку. — Думаю, это Невилл, — Джинни прошлась вперед, осматривая масштабы нанесенного ущерба. — Нет, это же явно Симус. — Спорим? — гриффиндорка резко приподняла голову, смотря прямо на Гермиону, карие глаза горели огнем. — На что? — ох уж этот азарт. Она не была из тех, кто быстро велся на такого рода провокации, но что-то, как паразит, забралось за ухо, мерзко нашептывая, что нужно согласиться с Джинни. — Если выиграю я, то на Хэллоуин ты наденешь костюм, лично подобранный мною. А если ты, ну, тут уже твой выбор, — младшая Уизли смотрела, как Гермиона нахмурила брови, думая о том, согласиться ли ей. — Я собираюсь выиграть, и ты наденешь на Хэллоуин костюм куриной ножки, которую так любит Рон. Либо черлидерши команды гриффиндора, это я решу со временем, — Гермиона улыбнулась, задор плескался в ее радужке. — Черт, что? — Ох, это что-то вроде поддержки боевого духа для спортивной команды у магглов. — Ну, вот, теперь я хочу нашу команду черлидеров. Грейнджер протянула руку, сосредоточенно смотря перед собой, и начала вырисовывать руны в воздухе. — Репаро, — Заклинание легко слетело с ее губ, — Мы всегда можем поговорить с Макгонагалл. — Экскуро, — убедившись в идеальной работе, Джинни повернулась к подруге, — Тогда обязательно нужно поднять этот вопрос! Дверь, ведущая в комнату мальчиков, скрипнула, и взъерошенная макушка появилась в щели. Лицо Невилла было в пыли, оставляя черные разводы на щеках. Парень вышел, держа в руках собственную палочку. — Невилл! — Ох, Джинни Гермиона, простите, я сейчас все… А где все? — Под «всем» ты имеешь ввиду разгромленную тобой гостиную? — сложенные на боках руки Джинни, сильно напоминали Молли, делая дочь копией матери. — Ну, — он запнулся, кинув быстрый взгляд на комнату, — Да. Простите, я пытался сварить одно зелье для растения, но в итоге взорвал стол, перевернув все вверх дном. Медленно, но так же стремительно, на веснушчатом лице появилась ехидная ухмылка, украшая свою носительницу. Карие глаза сверкнули, то ли от бликов, что создавали лучи солнца, падающие с окна, то ли от осознания собственного выигрыша. — Моя взяла, — два слова. Тысяча мыслей о том, что же Джинни придумала. — Ладно, раз уж влезла, то доведем до конца, — тяжелый вздох, и взгляд Невилла, который понятия не имел, что происходит между девушками.

***

Лишь после долгих прогулок по наполненным старшекурсниками улицам Хогсмида, нескольких сотен примерок платьев и разных костюмов, Джинни, наконец, отпустила подругу в объятия собственной комнаты. Гермиона пришла в приподнятом настроении, улыбнувшись, немного поболтала с Роном, который сидел в гостиной, заинтересованно изучая колдографии квиддичных команд, проигнорировав Пэнси, проходившую мимо у лестницы. После этого Гермиона оказалась в комнате. Там, где по сути уже должен был быть Малфой, но ничего, сплошная тишина, пустота, оставляющая внутри черноту души. Он не пришел, а в голове, как кинопленка маггловского фильма, пронеслись сегодняшние события. Пальцы прошлись по волосам, распутывая локоны. Она горько хмыкнула, осознав свою собственную привязанность, которая появилась к врагу. Как там говорила Дженнифер, когда Гермиону еще в маггловской школе дернул за волосы Сэм? «От ненависти до любви один шаг»? Бред какой-то. Они были детьми, им было по десять! Легкая усмешка на бледном лице, прогнутый под весом тела матрас. Перо в руке, раскрытая тетрадь, открытые чернила, что стояли рядом на прикроватной тумбочке. «Драко Малфой…» Один вздох, еще один шанс на жизнь. «Я так ненавижу твое имя, но оно все время на моих губах. Я так ненавижу твою улыбку, но теперь каждый раз я ищу ее». Чернила вырисовывали витиеватые буквы, на бумаге цвета охры. «Я ненавижу твой рост, твои плечи, зеленый галстук на твоей шее, но каждый раз вздрагиваю, увидев кого-то настолько похожего на тебя. Я ненавижу твою харизму, ненавижу то, как ты строишь из себя плохого парня, твои ухмылки, двусмысленные взгляды, твои движения, твой смех, твое тело, твои глаза, серость которых сводит меня с ума, Я ненавижу твою душу, твои руки. Ненавижу. Но каждый раз закрывая свои глаза, я вижу тебя и начинаю задыхаться. Ты уничтожаешь меня лишь тем, что существуешь. Я жалею, что чувствую это, Драко Малфой». Кончик пера остановился, оставив на тетради огромную, некрасивую кляксу, совсем неподходящую под ее почерк, но настолько прекрасную для адресата. Как молния в ясном небе, перед глазами пронеслись воспоминания трёхлетней давности, воспоминания о словах, разговоре с матерью, о той легкой, беззаботной ночи на крыльце собственного дома. Теплые, родные руки, держащие ее, слова, изменившие жизнь. — «Милая, у нас есть лишь одна жизнь. Ты никогда не знаешь, что может случиться с тобой в следующую секунду, события мгновенны, и нельзя никогда жалеть о содеянном так же, как и бояться сделать что-то. Если тебе понравился он, то дай ему знать об этом. Стоящий перед тобой юноша не робот, он человек, у которого есть точно такие же сомнения, чувства и мысли. Нужно лишь дать знать и получить ответ. Если он положительный, что ж — это просто прекрасно. А если отрицательный, — мама улыбнулась, глаза, настолько похожие на ее собственные, заблестели, — Ничего страшного. Мир не крутится лишь на одном. Сначала будет больно, ничего, можно и пострадать, а потом боль пройдет, и ты снова засияешь. Я хочу донести до тебя, что не нужно жалеть, если ты чувствуешь что-то к человеку, то нужно говорить об этом, кто знает, что ты можешь упустить. Плевать на страх, иди и делай, ты же у меня такая умная и смелая. Не упускай шанса на собственное счастье. — Но что если… — Тут нет никаких «что» и «если», тут есть только «Я должна это сделать, потому что я чувствую». Любить — не стыдно. Это прекрасное чувство, о котором должны знать. Если бы я не подошла к твоему отцу пятнадцать лет назад, то рядом с нами не было бы тебя. Не смотри на то, насколько хорошо вы знакомы или что стоит за прошлым, просто делай, не упускай шанса. — Спасибо мам.» — Спасибо, мам... — шепот вырвался из уст, заполнив комнату. Легкая улыбка была растянула на остром лице. Закрытая тетрадь легла на тумбочку, рядом с чернилами.