Я просто стоял под дождем и смотрел

      Уже несколько минут звонок вопит о конце второго урока. Похоже, сломался выключатель.              Столовая переполнена. Буфетная стойка исчезает за спинами голодных школьников. Звонок уже не вопит, а кашляет на высокой ноте, как младенец с раком горла.              Наконец, на пороге девочка из папки, одна из целей. Зеленая индийская юбка колышется кислотным космическим облаком над босыми ступнями в сандалиях. Длинные рыжие волосы, словно ржавая струя из-под крана, стекают на блузку-крестьянку. Ни косметики на узком лице, ни лака на ногтях. Кожа бледная как рассольный сыр. Готов поспорить, уши не проколоты. Такая вот деревенская девчушка в городской школе. Ретро-школьница. Мой перевалочный пункт на пути искупления.              Каждая жертва изнасилования думает – чтобы ее снова не зажали в подворотне, нужно просто стать уродиной. Такой, чтобы ей самой не хотелось лишний раз посмотреться в зеркало. Типа тогда и никто другой не захочет ее. Ха.              Когда шакалы жрут падаль, им плевать, выкрашены ли у нее ногти.              Повезло, что две цели учатся в моей школе.              Место для засады я выбрал удачное. Даже самый забитый, нелюдимый чмырь, любой ботан шуганный, за весь день хоть раз заглянет в школьную столовую, добавив к запаху выпечки вонь ссанины из промежности неделями нестираных брюк. Поэтому я сижу тут со стаканом колы в компании друзей-насильников и девчонок, которые без ума от нашей лживой безупречности и мнущих их талии рук.              Я словно лев окружен свитой зверья: волчьей стаей и самками антилоп. Эта кирпичная коробка под названием «школа» – мои джунгли. Я вправе сожрать любую, унизить любого. Увести девушку у кого-то прямо из под носа, а обиженного беднягу позвать за угол и вышибить ему мозги. Но кайфа больше нет. Всех девушек мне не оттрахать, всех парней не избить. Мне ни за что не дойти вместе с миром до точки. Вся красота – эти подтянутые девчачьи задницы, груди разных размеров под кружевными лифчиками, гладкие пока еще безволосые подмышки – проходит мимо. И я не тянусь за ней в последнем предвыпускном вздохе. Власть прекратила мне вставлять, потому что я осознал: ее у меня слишком мало. Я пью колу и вижу скрюченную и завязанную узлом Лизу. Ее мышцы все больше сокращаются, жилы сжимаются все туже и туже. Каждый новый день в коме безобразит мою милую Лизу.              Власть в моих руках безвластна.              В перерывах между хрипами звонка брюнетка с озорными глазками Мила спрашивает, что я делаю сегодня после школы.              «Тренируюсь».               А завтра?               «Тренируюсь».              В субботу?              «Тренируюсь».              Ну а в Пасху?              «Угадай».              Так нельзя ж трудиться в праздник Божий, пошли в кино!              «Извини, у нас с Богом другая договоренность».              Что, какая?              «Я не оспариваю его авторитет, а он не указывает мне, когда тренироваться».              Я ненавижу Милу с ее веселыми глазками и шикарными, как грозовая туча, волосами за то, что она не лежит в коме. Я ненавижу весь мир за то, что он бодрствует, пока Лиза в отключке.              Звонок все хрипит как живучий зомби с простреленной насквозь гортанью. Зеленая юбка изредка мелькает в плотной толпе у буфета.              Я хочу жарить гриль из туши неподвластного мне мира. Прикуривать от гигантских пожарищ. Насилие – новая разновидность «зова помощи».              Между мной и брюнеткой откуда-то с потолка грохается пластиковый стул. Мила с визгом отшатывается в сторону. На стул – будто тоже с потолка – бухается Кира. На ее черной майке между крепкими грудями сверкает позолотой надпись «Вместе с советом ты дашь мне повод надрать тебе зад». Джинсы туго стягивают накаченные бедра. Стриженые ежиком волосы топорщатся как мох на гладкой сосновой коре.              Кира – особый зверь, непокорный, себялюбивый. Второй разряд по самбо, нрав пантеры, собственная свита из отмороженных пацанок. Стас как-то перепихнулся с ней. Засосы на его шее и груди напоминали рваные укусы добермана. Всякий раз, когда в раздевалке одежда или полотенце задевали багровые отметины на его торсе, лицо Стаса морщилось как физиономия Иисуса на распятии.              Где-то на заднем фоне Мила промямлила что-то про туалет и смылась втихую.              - В последнее время ты хуже играешь, - говорит Кира. – Даже перед данком твой взгляд блуждает, словно тебе все равно на мяч и кольцо. Так вы просадите городские финалы.              Я молчу в ответ. Хотя очень хочется ткнуть пальцем в надпись на ее футболке. Самбистка смотрит на меня, словно это мое тело она свежевала губами и зубами.              - Если кого-то ненавидишь, скажи ему это в лицо, - Кира проводит ладонью по своей почти лысой голове. – Не мучай себя и его.              Ха. Мой язык отсохнет быстрее. Мир слишком большой для честной откровенной ненависти. Одних только китайцев больше миллиарда.              Вдруг Кира приподнимается и орет на меня, заглушая хрип звонка:              - Гори, ведьма, гори! – почти лысая стерва плюхается обратно на стул и закидывает ногу на ногу. – Вот так. Попробуешь прямо сейчас? Нам обоим сразу полегчает.              Как я хочу, чтобы эта чокнутая самбистка свалила. Какого чёрта она вообще вцепилась в меня? Иди, зверюга, дожевывай Стаса – после вашего траха у него еще много мяса на кости осталось.              Из толпы у буфета наконец вырывается рыжая девчонка с подносом в руках. Наступает время для кормежки льва.              Я встаю и иду к моей цели номер один. Она уже сидит, ковыряя вилкой слипшийся рис в тарелке. Ее голый острый локоть упирается в потрепанную книжку на столе. Звонок хрипит еле слышно. Зомби младенца с раком горла постепенно загибается.              Итак, девочка из первой папки - десятиклассница Ольга Минина. Однажды, когда двенадцатилетняя Оля сидела дома одна с младшим братиком, к ним вломились два сбежавших из тюрьмы зэка. Оля спрятала братика под кровать, а сама выбежала навстречу зэкам. Приняла удар на себя. Девочку изнасиловали, а потом ей проломили голову. Или наоборот – не помню дословно дело рыжей. В итоге ее левая височная доля съежилась, одну половину лица навсегда парализовало. Вдобавок афазия – это когда долго подбираешь слова. Вот такой букетик физических и психических уродств. А еще Оле через три недели сделали аборт.              Не таясь, я достаю из кармана толстовки слегка мятый «милки вей» и кладу ей на поднос рядом с потрепанной книжкой.              «Ты обронила».              Она убирает медную челку со лба и смотрит на меня, нисколько не смущаясь, как положено долбаной жертве изнасилования.              - Тебе в карман? Мм…Вряд ли.              Ее глаза карие и бесстрашные. Я теряюсь. Тут же мысленно ругаю себя. Ты – местный лев. Гребаный Симба. Так рви и жуй эту заикающуюся антилопу.              Я скалюсь в ослепительной улыбке, будто оценил остроумие рыжей.              «Окей, раскусила. Считай батончик знаком моей симпатии».              Рыжая берет с подноса книжку и открывает ее.              - Звучит…м…Неискренне.              Я наклоняюсь к ней и пытаюсь разглядеть заголовок книжки.              «Почему же? Я, правда, заинтересовался тобой. Что читаешь?»              Книжка захлопывается перед моим носом.              - Аристотель… Поэтика. Слушай, ты не в моем… Вкусе.              Я обомлеваю. На всякий случай, уточняю, в курсе ли рыжая, что я гребаный Симба … то есть местный идол… то есть почти насильник … то есть капитан баскетбольной команды, отличник и альтруист, да.              - В курсе, что, разговаривая, ты даже не смотришь на ... мм…Меня, - Ольга встает и оправляет юбку. – Твой взгляд блуждает. А когда он останавливается на мне, кажется, что ты сейчас меня…Убьешь?              Что же, план А сыграть восторженного поклонника провалился. Наступает момент для плана B. Я поднимаю руку и внимательно рассматриваю ногти на свету.              «Или изнасилую?»              Она замирает с не расправленными складками юбки в руках. Я ощущаю, как радостная улыбка растягивается на моих губах.              «У тебя посттравматический стресс. В каждом мужчине тебе мерещится угроза. Фред писал…».              - Фрейд, недоумок. Как ты…Прознал? Хотя плевать. Так ты пришел …Издеваться?              Рыжая берет томик Аристотеля и собирается смыться, но я хватаю ее за правое предплечье.              «Балда, сядь и послушай! Я хочу тебе помочь»              Оля замирает, рыжая грива падает ей на лицо, прячет глаза.              - Помочь? - рыжая будто усмехается, но это не точно: я вижу только парализованную вечно расслабленную половину ее губ. -Тот молодой зэк держал меня точно… Так же. Только за обе руки. Можешь взять и… Вторую.              Оля бьет левым кулаком меня по скуле. Я отшатываюсь, моя ладонь сама собой расслабляется и соскальзывает с тонкого предплечья. На бледной коже сверкают красные полосы.              Рыжая бросает на меня огненный взгляд.              - Может, ты решил, что я забыла, как надо мной издевались, и хотел помочь мне...Вспомнить?              Все вокруг замолкают и смотрят на нас. Звонок шипит по-змеиному из коридора. Может быть, урок уже начался. У нас как раз сегодня биология. Лекция про половое созревание. Пестики и тычинки, мужские и женские гаметы и все такое.              Оля пытается двинуть мне коленом в пах. Но мы стоим слишком близко, поэтому я перехватываю ее за запястья и ору ей в живую половину лица.              «Кретинка, ты себя слышишь? Ты так долго ни с кем не разговаривала, что это дерьмо само льется из твоих замороженных губ. Тебе так хочется выговориться, что все вокруг скоро будут знать. Дура, тебе оно надо?»              Все вокруг переглядываются.              Подергавшись в моей хватке, Оля спрашивает:              - А ты, значит, дашь мне тет-а-тет выпустить …Пар?              «Да, я готов».              - Ну тогда начну прямо …Сейчас. – она резко подпрыгивает и разбивает лбом мне нос. В глазах темнеет, я запрокидываю голову, зажимаю пальцами мокрые ноздри. Кровь хлещет на пустой пол передо мной. Все вокруг улыбаются. Все смеются над опозоренным львом.              Оля исчезла, двери столовой хлопают перед моим кровоточащим носом. В бешенстве я ору:              "Гори, ведьма, гори!"