Тебе понравится

      Небо было слишком тёмное, чтобы разглядеть в нём звезды. Особо крупные этой ночью тучи словно сговорились между собой, чтобы перекрыть мелкие белые точки. Ливень ударил с новой силой, яростно атакуя стены фабрики. Капли бились в закрытое окно с такой яростью, словно те двое, что находились внутри комнаты, чем-то очень сильно их обидели. Погода в принципе была как будто настроена против людей, пугая грозой детей и даже некоторых взрослых. Вспышки разрядов молнии в мрачном небе, да ещё под раскаты грома, выглядели волшебно, но одновременно с этим пробирали до костей.       Свет в комнате не был включён. И не только в комнате. Вся фабрика будто замерла, все её процессы словно остановились во времени, робея перед таким суровым явлением природы, как молния. Внутри предприятия царила непривычная тишина, никто не ходил по коридорам, оно словно в миг опустело. Казалось бы… Если лечь спать, новый день придёт очень быстро, не успеешь и пары снов увидеть. Но ни Виолетта, ни Вильям этой ночью не спали. Они оба нашли укрытие в спальной кондитера, забравшись на кровать и прячась в этих четырёх стенах от всего внешнего мира. Вонке в такие ночи было слишком тревожно, чтобы спать, так что даже пытаться было бесполезно. Ну, а Виолетта просто схватила возможность побыть с ним наедине обеими руками, ведь дождливая погода всегда щедра на особую атмосферу, придающую тёплым одеялкам ещё больший уют.       Борегард сидела за спиной кондитера, положив под себя несколько подушек, чтобы по уровню находиться чуть выше мужчины. Она просто разговаривала с ним о каких-то совершенно не значительных вещах, стараясь любой ценой отвлечь от грозы, и параллельно расчёсывала его волосы. С каждой парой минут монолог становился всё более бессмысленным, но Виолетта всё равно продолжала, ведь считала главным не это.       — И знаешь, тогда мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, что это он. Но если бы я была трезвой, это было бы ясно сразу. Он совсем не изменился, хотя прошло столько лет. Я даже имя вспомнила, хоть и удивилась этому потом. — Виолетта с удовольствием наблюдает за тем, как зубчики расчёски проникают в волосы тёмного шоколадного цвета, поддаваясь движениям её руки. Волосы мягкие и безумно приятные, словно дорогой шёлк, пахнут спелыми абрикосами. В такой простой, казалось бы, процесс Борегард старается вложить максимум своей нежности и быть как можно более аккуратной. Одно неверное движение, и может стать больно. Этого она не допустит. — Мне кажется, у него никого нет. Я имею в виду женщину. Не удивительно, всё-таки он такой неудачник… Каким и был раньше. Даже представить не могу, если бы он вдруг оказался на моём месте и выиграл конкурс. И, знаешь, я так и не поняла, зачем он тогда ко мне подошёл и чего хотел. Но это теперь и не важно. Ты вообще меня слушаешь?       Виолетта убирает руки от причёски Вилли и слегка хмурит брови. В это же мгновение слышится особенно громкий раскат грома, а комната на секунду освещается белой вспышкой молнии. Рефлекторно фабрикант дёргает плечом и оборачивается в сторону окна. Свет исчезает, снова возвращая спальную в тёмное состояние, но Вилли ещё немного смотрит в ту сторону, словно опять настороженно ждёт звуков грозы.       — Да, слушаю. — тихо отвечает кондитер, опуская плечи и возвращая голову в прежнее положение. Его расслабляет то, что теперь делает Виолетта. И пусть она расчесывает его волосы ради собственных прихотей, Вилли терпеть это совсем не сложно. Наверняка, если бы Борегард заткнулась и дальше стала бы расчесывать молча, комфортность ситуации значительно бы повысилась, но просить её закрыть рот будет… опасно. Особенно, когда она так старается чем-то порадовать шоколатье. — Продолжай. Я слушаю.       Голос Вилли Вонки звучит слишком пресно для заинтересованного в разговоре человека. Девушка и сама это прекрасно понимает, поэтому нелегко вздыхает, откладывая расчёску в сторону. Спальная её наставника, казавшаяся раньше чем-то запретным и необычным, теперь стала совсем привычным местом. Не так давно Виолетта, можно сказать, основательно перебралась в эту комнату и облюбовала себе спальное место под боком у кондитера, на его же кровати. С тех пор она ночует только здесь, почти не засыпая в своей собственной постели, что пахнет лавандой. Что касается Вильяма… всё наоборот. В последнее время он засыпает где угодно, но только не в той спальной, где жил на протяжение многих лет. Уже сколько раз Виолетта обнаруживала его поздней ночью мирно посапывающим за письменным столом в кабинете или на сахарной траве под леденцовым деревом. Он либо так сильно устаёт, что не находит в себе сил добраться до спальной, либо, действительно, осознанно избегает эту комнату, зная, что там его каждый вечер поджидает Виолетта.       — Ты сегодня какой-то… ватный. — выносит свой вердикт Борегард, усаживаясь на кровати так, чтобы теперь видеть лицо фабриканта. Его взгляд направлен в тёмный угол комнаты, он ещё с утра потерял всякую ясность и даже намёки на неё. Яркий фиолетовый огонёк, всё время находившийся в радужке, куда-то пропал. Или же просто был совсем не заметен за толстым слоем серой туманности в глазах. — Ужасно неразговорчивый.       Вилли коротко вздыхает и прикрывает глаза. Кажется, он до сих пор не может привыкнуть к тому, что происходит. Все краски как-будто изменили свои оттенки на противоположные. Что раньше казалось прекрасным, теперь нагоняет ужас. И ничего не веселит. Внутри кондитера поселился комочек тревожности, который с каждым днём увеличивается в размерах и становится всё более колючим.       Виолетта смеряет взглядом мужчину и закусывает губы. Её совершенно не устраивает состояние и поведение Вонки, который отчего-то угасает и вот-вот совсем потухнет. Но больше всего смущает тот факт, что изменения стали заметны, как только эти двое стали спать вместе. Буквально. Но Борегард кажлый раз убеждает себя в том, что это не больше, чем совпадение. Проблемы начались давно, это точно, нечего ей чувствовать себя виноватой. Девушка подползает ближе к мастеру, похищая его кисти и удерживая их в своих ладонях. Руки кондитера на мгновение напрягаются, но быстро ослабевают, когда Виолетта несильно сжимает их своими пальцами.       — Что тебе ещё нужно? — незло спрашивает Вонка, неохотно пуская Борегард усесться у себя между ног. Блондинка прижимается спиной к груди фабриканта и обнимает себя его руками. Наконец-то ей тепло и уютно. И аромат от одежды кондитера исходит потрясающий. В последнее время спортсменка иногда позволяет себе бесцеремнно прижиматься лицом к ткани его костюмов и вдыхать сладковатый запах. И пускай нижнего это выбешивает, Борегард не боится уже ничего.       — Поверить не могу. Ты помнишь, как я приходила к тебе по вечерам в двенадцать лет? И мы так же сидели вместе. Только ты меня потом всегда прогонял к себе. Бессовестный. — Девушка прикрывает глаза и прислоняется щекой к ключицам Вилли, всё ещё оставаясь в кольце его рук, которое соорудила сама.       — Я помню. Я тебя выгонял, потому что ты взяла привычку быстро засыпать в такие моменты. И мне потом приходилось тащить твою тушку на руках. Ты была мелкой занозой в заднице. С самого начала. Но я и подумать не мог, что мы дойдём до… такого. — Вильям замолкает, пытаясь не позволять рукам Борегард залезть ему под рубашку. — Но, наверное, я тебе слишком многое разрешал. И из-за этого ты с каждым годом становилась всё нахальнее.       — А ты всегда был большим и красивым. И я знала, что всё так будет. Уже через пару месяцев жизни с тобой я решила, что вот он, мой будущий муж. И да, чистосердечное признание. Я притворялась. Никогда я так быстро не засыпала, просто хотела, чтобы ты меня иногда носил на руках. Жаль, что потом ты решил, что будет лучше «будить» меня и отправлять спать к себе. — Виолетта чуть надула губы, выслушивая презрительный смешок со стороны кондитера, а затем несильно ущипнула его за мягкую кожу на животе.       Вилли Вонка откидывается назад, падая верхней половиной тела на кровать, оставляя свою избранницу без объятий и игнорируя её возмущение. Голова, кажется, опухает от всего, что творится, и становится невыносимо тяжёлой. Когда всё так поменялось? В какой момент он впустил в свою жизнь всё это?       Борегард нависает над ним, как сова над мышью, готовясь схватить. В её глазах холодный, но обжигающий блеск.       — Всё у тебя сводится к сексу, Виолетта. — подводит итог шоколатье, недовольно хмуря брови и взглядом говоря девушке отстать. — О чем ни говори, в какой атмосфере ни сиди, ты все равно в итоге лезешь или к моим гениталиям, или к отверстию. Самой не надоело? Я уже от тебя сильно устал.       — Аккуратнее, мистер Вонка. — всякая игривость на несколько секунд исчезает с лица девушки, полностью меняя оттенок её мимики. Борегард покидает кровать, холодным взглядом обведя мужчину, и подходит к большому окну. На улицах никого. Да и незачем им там быть ночью, ещё и в такую сильную грозу. — Вы сейчас рискуете сильно меня обидеть.       — Не дай, боже, мне обидеть Виолетту. — говорит Вилли, насмешливо складывая руки в умоляющий жест. Он наблюдает за чемпионкой, не отрывая лица от подушки. Слишком устал, у него нет сил даже подняться. Дикая слабость, которой не было на протяжение многих-многих лет, и вот она ни с того, ни с сего появилась и не даёт кондитеру нормально жить. Глаза закрываются, но очередной раскат грома не даёт уснуть. Главный орган под грудной клеткой в необъяснимом страхе сжимается и словно останавливается на то мгновение, пока сверкает молния. Может быть, даже к лучшему то, что Борегард сейчас с ним. Она хотя бы отвлекает. — Ты красавица. Прости. Я люблю тебя, Виолетта.       Эти три предложения Вонка повторяет каждый день, слово в слово, как будто утреннюю молитву. И только после них девушка чуть расслабляется и рельефы её напряжённой спины под тканью спальной кофточки слегка меняются.       — Сегодня в городе такая шумиха, — Виолетта отворачивается от окна и пейзажа за ним, всё равно ничего там интересного нет. Она медленным шагами идёт по мягкому ковровому покрытию, демонстрируя всю свою женскую сексуальность. — Умер какой-то стоматолог. Я хотела подойти, хоть фамилию узнать, но решила не лезть в это болото и не портить себе настроение. На его похороны столько народу собралось…       — Я знаю. — как-то резко прерывает блондинку Вильям, на мгновение сильно меняясь в лице, но после этого коротко вздыхает и чуть приподнимается на кровати. Его взгляд хаотично метается по комнате из стороны в сторону, пытаясь отыскать, за что бы зацепиться. Но взгляд такое не находит, и в итоге медленно опускается на пол.       — Ты знал его, Вилли? Ты был там? — осторожно спрашивает Борегард, подбираясь чуть ближе и всматриваясь в лицо шоколадного магната. Удивительно, как по-разному оно может выглядеть при разном освещении.       — Нет. — уже более мягко отвечает Вонка, хоть перед этим он долго молчал. Наверное, слишком долго. Так долго, что его ложь вскрылась за пару секунд. А ведь Виолетта это на дух не переносит. Она нахмурилась сильнее, но не стала ничего говорить.       — Мне очень не нравится, что ты пытаешься что-то от меня утаить, Вилли Вонка. — девушка убирает светлые волосы за уши и не сводит с него глаз. — Не вздумай снова провоцировать меня враньём. Мог бы просто сказать, что не хочешь со мной об этом говорить.       Кондитер грустно усмехается, пытаясь сесть на кровати и держать голову ровно. Как будто он действительно мог бы…       — Ты слишком вспыльчивая, чтобы я мог такое сказать. А у меня всё ещё щека болит. — Вонка прикрывает глаза, но даже сквозь опущенные веки виден свет от молний, когда они уже вполне ожидаемо сверкают за окном. Кожа на лице уже не так сильно горит, как в минуты сразу после пощёчины, несколько часов назад, но неуютная боль всё ещё даёт о себе знать. Да и вообще если Вильям встанет перед зеркалом и разденется, ему будет удобнее рассмотреть и другие следы сильной и крепкой любви Виолетты. Примерно это он и проделывает, когда остаётся один на один со своим телом, и его не видит избранница. Сине-фиолетовые пятна есть на шее, и на плечах, и на животе. И чёрт тут различишь: где засосы, а где синяки. Болит почти одинаково. Зато рассечёная кольцом губа почти зажила. И больше не придётся отвечать на иногда некорректные вопросы работников, хотя они почти перестали их задавать.       — Снова ты всё портишь. — говорит Виолетта, сильно сжимая пальцы. Снова у них плохо получается. А она так устала стараться построить этот идеальный образ отношений. — И снова ты пытаешься поломать то, что я так долго строю. Но зато я знаю, как всё поправить.       Борегард подсаживается сзади к мирно сидящему на кровати фабриканту и опускает лицо ближе к его плечу. Аккуратно девушка оттягивает ткань его рубашки и выдыхает горячий воздух, который слегка обжигает кожу. Губы не заставляют долго себя ждать, они прикасаются к плечу и целуют в те уже истерзанные места, где становится больно.       И начинай с начала. Всё по-новой. Опять этот замкнутый круг. Вильям опускает голову, сжимая пальцами ткань постельного белья. Что ж, пришло время снова терпеть. За последний месяц отношений с Виолеттой он это делать научился. Но сегодня почему-то особенно тяжело. Глаза начинает жутко щипать от мысли, что никуда он больше от этого не денется. Те поцелуи, которыми девушка сейчас покрывает плечи, на самом деле больнее любых ударов. Но ведь сам согласился начать такое. Знал, на что идёт. Молчи теперь. Сказать что-то не выйдет. Некому. Да и что сказать? Это даже звучит глупо и стыдно. Ты старше неё в два раза. Да и как такая прелестная девушка может быть… Молчи.       Вонка молчит, чувствуя, как сильные руки обхватывают его шею. Виолетта ужасно настойчива. И сразу же становится ясно, чего она хочет. Слишком уж сильно она вцепилась в его тело, упорно расцеловывая и прижимаясь грудью к спине нижнего.       «Потерпи. — мысленно повторяет себе кондитер, зажмуриваясь и всячески пытаясь выгнать из своей головы некоторые очень старые воспоминания. Но эта сцена словно выкромсана из прошлого металлическим ножницами и вклеена в настоящее. Такие же настойчивые ласки. Такие же женские руки. И почти такой же удушающий аромат. — Вот чёрт. Лучше бы не вспоминал.»       — Отпусти, — хрипя, просит сладкий магнат, пытаясь выбраться из крепких объятий девушки. Но сил на это не хватает, они будто в наказание покинули тело. Вилли говорит размеренно, но дышать начинает неровно. — Мне душно. Пусти.       — Нет. Ты сам просил закрыть окна, когда началась гроза. Так что нет. — Девушка ещё сильнее сдавливает в объятиях, очевидно, не понимая, как отчаянно надеется на спасение кондитер. Меж тем его всего трясёт. И если внешне он более-менее сдерживается, то где-то глубоко внутри его накрыла сильнейшая волна паники. И это состояние медленно начинает проявляться внешне. Виолетта понимает, что что-то не так. Виолетта чувствует эту дрожь. Виолетта видит, что возлюбленный вот-вот может сорваться на эмоции. И ей это так нравится. — В чём дело, мистер Вонка? Вы, кажется, не в себе.       — Уйди. — одними губами говорит кондитер, ощущая, как его собственные ладони холодеют. Он сильно зажмуривает глаза, пытаясь избавиться от навязчивого образа в голове. Но, вот чёрт, он не только внутри мыслей, но и здесь, в этой комнате. — Пожалуйста.       — Чего? — Борегард шире раскрывает глаза, но её брови опускаются ниже. Она подносит своё лицо очень близко к щеке кондитера. Шепчет он невнятно, поэтому и расслышать тяжело. Но посыл чемпионка поняла с первых звуков. — Повтори-ка, что ты сказал?       — Ты становишься слишком сильно на неё похожей. — Вонка опускает голову ещё ниже, словно не может больше её держать. Как будто все мысли превратились в каменные пластины, и голова стала чудовищно тяжёлой.       — На кого? Твои слова похожи на бред сумасшедшего. Но ты не это сказал! — Виолетта начинает злиться. Всё её внутреннее существо быстро закипает. Она вспыхивает, как маленький огонёк, коснувшийся лужи бензина, превращаясь в настоящий пожар. И с каждым днём время разгорания всё уменьшается. — Повтори. Что. Ты. Сказал.       Вонка смотрит перед собой, не справляюсь со жгучим ощущением в глазах. Когда всё это началось? Когда вся привычная жизнь разрушилась? Когда он потерял способность контролировать ситуацию? Когда пропали все те качества, которые он воспитывал в себе в течение стольких лет? Не может быть, чтобы их всех подавила Борегард. Или может?       — Повтори! — кажется, требование прозвучало слишком громко, и человек, которого так усердно обнимала Виолетта, совсем повесил голову. Волосы прикрыли выражение его лица, которое теперь сводило мучительной судорогой. Ресницы начали слипаться и мешать видеть.       — Уйди. Тебе надо уйти в другую комнату. Мы не будем спать вместе сегодня. — Вонка с трудом выдыхает болезненный воздух, резавший гортань и дыхательные пути, как будто он глотал разбитое стекло. Очень крупные осколки. Они мешают говорить. Вилли не чувствует, чтобы хватка наследницы хотя бы немного ослабла. Его это тоже порядком достало. И Виолетта достала. И то, что он не может сделать ей больно в ответ. Тоже достало. — Уйди, Борегард. Уйди в другую чёртову комнату! Уйди!       Блондинка срывается с места, соскакивая с кровати. Резко разворачивается и поднимает руку, жутко выбешенная этими неосторожными словами. Уже привычный звук громкой пощёчины. Уже привычная острая боль. Уже привычное желание ударить в ответ, которое разносится кровью по всему телу. После резкого звука соприкосновения ладони с лицом, в комнате за мгновение воцарилась тишина. Такая тишина, какой, казалось бы, здесь не было никогда. Быть может, слышно стало не только дыхание, но и ритмичные удары сердца.       — Сейчас послушай меня, Вильям. Послушай внимательно. — Борегард начала говорить, и голос её звучал так, словно она — богиня, выносящая грешнику приговор. В немой ночной тишине отчётливо слышались все самые тонкие оттенки её речи. — Я добивалась тебя восемь лет. Восемь чёртовых лет. Я проделала такую работу над нами, что могу книгу об этом написать. — Борегард стоит перед ним и прожигает взглядом, совсем не моргая. И голос её крепнет. И громкость растёт. — Я не дам тебе в эту ночь всё испортить. Я не дам. Ясно?! Столько сил вложила в нас! Столько стараний! Я подбиралась к тебе восемь лет, и ты теперь говоришь мне уйти в другую комнату! В другую комнату?! Уйти в другую комнату?!       — Да. Уходи. Завтра лучше не будет. Никогда уже лучше не будет, но сегодня я больше терпеть не смогу, ясно? Отстань от меня. — Вильям тоже встаёт, но сразу отходит на несколько шагов от девушки. Его голос звучит намного слабее, чем обычно. Словно это вовсе не его голос. Или же его, но несколько раз сломанный. Острая боль пронзает голову и всё тело. Становится страшно. Сколько ещё он выдержит? День или месяц? — Отстань от меня.       — Нет! Не смей мне такое говорить! Не смей, ясно?! Я больше не девочка, и слушать твои приказы не стану. Я останусь здесь, и ты тоже! — Виолетта снова сорвалась на крик. Она так сильно сжимает пальцы в кулаках, что кожа на костяшках заметно белеет. И она не понимает: как человек, который так безумно нравится, может так сильно раздражать и быть таким неблагодарным?       Вильям отходит к стене, и в его голове всё мешается. Разве так же он протестовал, когда другая женщина прикасалась к нему и требовательно ласкала? Нет, он был не против, хоть и не осознавал тогда всего ужаса. Слишком глупы и слепы бывают дети. Но всё же это другое. Та женщина была родной по крови, хоть и любила его так же сильно, как Борегард. Слишком сильно. Но он ей давался, потому что для всех было нормальным, что мать ласкает своего ребёнка. И всё же они до боли похожи. Как такое могло произойти? Почему всё повторяется?       Жаль, что сейчас нет рядом отца, который заметил бы это. В тот раз он спас от этого. А казалось, что просто лишил ребёнка матери, получив в ответ на это ливень осуждения.       — Эй, я с тобой разговариваю! — рычит Виолетта, подходя ближе. Её голос ломается, приобретая такой эффект, словно она поёт под джазовую музыку, но очень сердито. Она бесцеремонно щёлкает пальцами перед лицом Вилли, пытаясь вернуть его в реальность, а затем снова делает больно, хватая рукой за шею и надавливая, куда не следует. От этого жеста кондитер резко опускает голову и сам начинает с силой сдавливать запястье блондинки. Хочется, чтобы ей тоже стало больно? Нет… Может быть. Не знаю.       Во взгляде мастера читается взгляд маленького ребёнка, который совсем не понимает, чего от него хотят и за что наказывают. Этот взгляд метается по комнате, скользит по полу, но всячески избегает столкнуться с пристальным и холодным взглядом сильной женщины, которая всегда хочет добиться большего.       — Ты должен извиниться! — Борегард кричит уже не боясь, что её услышат. Все, кто находится на фабрике, уже давно привыкли к женским крикам. Девушка пылает, от неё действительно исходит удушающий жар, который словно распространяется по всей комнате. Казалось, вот-вот, и блондинка по-настоящему воспламенится и будет поджигать всё, к чему прикоснётся. Но Вильям уже сгорает, словно попал в свой персональный ад.       Комната наполняется дымом от пожара, которого на самом деле не существует, и этот дым сильно мешает дышать. Здесь у Вонки кружится голова, перед глазами всё смазывается. И слова Виолетты, они плохо различимы, потому что всю голову наполнил шум и звон. Дыхательные пути набиты чем-то неправильным, чем-то неприятным, и теперь это неосязаемое вещество стремится затуманить глаза, чтобы кондитер ослеп и не нашёл выход.       Выход? Точно… Уже не вслушиваясь в словесный поток Борегард, Вилли переводит замыленный взгляд на дверь. В комнате стало темно, или это темнеет у него в глазах? Быть может, если выйти за дверь, всё изменится. Станет легче дышать и думать, чем в этой спальной, когда-то бывшей островом покоя и благого одиночества, и теперь превратившейся в эпицентр хаоса. Там он сможет придумать, как пережить эту кошмарную ночь. Наверное, уж лучше смотреть в окно на то, как молния рассекает небеса, и содрогаться от каждой её вспышки, чем снова оставаться один на один с физически развитой собственницей.       Игнорируя наследницу, мастер делает несколько шагов к выходу, хватаясь за дверную ручку, как за спасительный круг. Один лишь рывок, и можно будет вдохнуть нетоксичный и неотравленный женским ядом воздух. Как же сильно лёгкие по нему истосковались. Сейчас это мгновение будет казаться слаще любого шоколада. Выходя в коридор, Вонка с ужасом замечает, как сильно нарушилась координация движений. Он не чувствует пол под ногами, и все из-за чего? Из-за гневных криков наглой девчонки? Простить ей такое нельзя, слишком долго терпел и слишком многое позволял. Но сейчас думать об этом нельзя, мысли слишком беспорядочны, можно совершить большую глупость.       — Ты не слышал, что я сказала? Ты остаёшься здесь, рядом со мной. — Виолетта не верит своим глазам и не знает, что сжать в руках, чтобы их занять. В ладонях действительно появился невыносимый зуд. Она не медлит и выходит из комнаты вслед за возлюбленным, направляясь за ним по коридору. Вонка стремительно уходит, буквально повернувшись к Борегард спиной. Он смотрит перед собой, не оглядываясь на девушку и лишь держась за свою цель: добраться до комнаты и запереть себя там как минимум до рассвета. Оградить от внешнего мира. Раньше для этого требовалась фабрика, но теперь внешний мир пробрался и внутрь предприятия, и внутрь его спальной, и внутрь его души.       — Что с тобой не так, Вонка? — девушка ускоряет шаг, собираясь догнать кондитера, — Почему ты так не похож на нормальных мужчин? — в голосе Борегард немыслимым образом сочетается дикое раздражение и злая насмешка. — Хочешь снова прятаться от меня? Не понял ещё, что это бессмысленно? — Виолетта замечает, что кондитер замедляется, но всё ещё движется вперёд. Расстояние между ними немного сократилось. — Я всё равно возьму, что хочу, слышишь? Остановись, пока я не слишком зла. У тебя есть шанс исправить всё, что ты натворил.       Виолетта не по-доброму улыбается. Кажется, её глаза никогда не были так широко раскрыты. Но Вонка всё же останавливается, не доходя до комнаты пару метров. Он прислоняется рукой к стене и опускает голову, волосы беспокойно касаются плеч. Борегард подходит не спеша, гордо, как львица на охоте. Она ранила жертву и знает, что ей не сбежать. Спешить больше не куда. Но как-то странно он дрожит.       — Борегард. Ты совсем прогнила, ты знаешь?       — Закрой свой рот по-хорошему. Заткнись.       — Как же ты меня затрахала, Борегард.       К лицу девушки приливает кровь. Кажется, никогда в своей жизни она не чувствовала такого желания кого-то избить. Кого-то, кто не сможет ударить в ответ или даже противостоять этому. Но как только Виолетта твёрдой рукой берёт мастера за подбородок и поворачивает его лицо к себе, желание резко испаряется. Руки похолодели. Девушка испуганно отступает на шаг. Во рту всё онемело.       — Вонка?       По болезненно-белому лицу фабриканта от носа спускается несколько тонких дорожек крови. Тёмно-красное вещество стекает по губам и подбородку, окрашивая их в винный цвет. Кровь появляется в глазах, заполняя белую их часть своим оттенком. Вонка неодновременно моргает, хаотично выискивая взглядом что-то, но в какую-то секунду зрачки резко сужаются, пугая этим чемпионку. Он бледнеет ещё сильнее, лицо становится совсем бесцветным.       — Вилли… прости меня. Пожалуйста. Я сейчас помогу тебе. — Борегард начинает плакать и дрожащими руками касается руки кондитера. Она не знает, что нужно сделать. И ей от этого страшно. Девушка пытается взять его под руку или за талию, чтобы отвести туда, где она найдёт помощь. Но вдруг становится невыносимо тяжело. Вонка больше не держится на ногах и быстро опускается на пол, параллельно закрывая налившиеся кровью глаза.       — Боже мой! — Виолетта зажимает себе рот ладонями, смахивая ресницами слёзы.       В этом нет её вины. Она ничего плохого не сделала. Она не могла довести его. Это случайность. Она не виновата. Она не хотела. Она же любит его. Это всего лишь несчастный случай. Ничего страшного. Сейчас она позовёт на помощь и всё будет хорошо. Это. Не. Она. Виновата. Никто не виноват.

***

      Ей тоже было неуютно здесь, как и большинству людей. Многие дети и взрослые испытывают волнение, находясь в больнице, но в тот день это было особенно неприятно. Пусть Борегард никогда не чувствовала особо мучительного страха перед взрослыми в белых халатах, как это иногда бывает, но теперь и они слегка пугали. А, возможно, дело даже не в докторах, шастающих по коридорам. Быть может, это всё из-за стен. Они слишком сильно давят, заставляя чувствовать себя хуже.       Виолетта сидела на вполне удобном стуле, но ощущение было другим: словно на иголках. Она ёрзала, пытаясь наладить и выровнять своё дыхание, и никак не могла найти применение своим рукам. Девушка заламывала пальцы и изучала глазами стены больничной палаты, ведь больше ей делать было нечего. К этому времени чемпионка уже переругалась с несколькими сотрудниками лечебницы, сломив их своим напором и выбив в итоге для себя право находиться здесь, а не ждать на фабрике или где-то ещё. Она должна быть рядом, когда он очнётся. Должна быть первой, кого он увидит.       Вилли Вонка выглядит ужасно. Ему совершенно не идёт больничная одежда нежно-голубого цвета. Быть может, так кажется просто потому, что Виолетта привыкла видеть его в бархатных костюмах и с идеальным внешним видом. Тот, кого девушка видит перед собой сейчас, слишком сильно отличается от того Вонки, которого она так обожает. В этот день он был слишком бледен. Каждый раз казалось: куда ещё бледнее? Но нет, всё же есть куда. Сейчас, кажется, цвет его лица достиг предела. Совсем белоснежный и в некоторых местах даже прозрачный. Волосы разбросаны по белой подушке. Он выглядит уставшим, намного более слабым, чем когда-либо. Вырез на рубашке предательски демонстрирует синяки на шее и ключицах. В сочетании с иглой в вене, от которой к капельнице тянется тонкая трубочка, Вилли Вонка своим видом заставляет сердечные мышцы сокращаться ещё болезненнее. Страшно на него смотреть. Стыдно.       Виолетта нервно выдыхает и чувствует, как сильно дрожит. Что он скажет, когда проснётся? Есть ли шансы, что он просто не вспомнит вчерашнее? Нелегко признаться, но Борегард готова просить об этом всех богов. Так было бы легче им обоим. Девушка трясущимися руками убирает спутанные пряди своих волос за уши. Она сама выглядит ненамного лучше любимого. Тоже бледна, тоже потеряна, растрёпана. И тоже без сил.       Виолетта медленно поднимает свой взгляд с пола и кладёт его на лицо Вильяма. Очень тяжело заставить себя смотреть на него. Внутри организма, где-то в самой глубине, лёгкие разъедает ядовитое чувство вины. Борегард изо всех сил старалась от него избавиться, но как же? Голос совести в голове не даёт спокойно всё обдумать и переубедить себя. Девушка зажмуривает глаза, надеясь проснуться от плохого сна. Ну же, проснись.       — Будь сильнее, Виолетта. — говорит сама себе чемпионка, сильно сжимая ладони и снова потеряв точку, где задерживала взгляд. Необъяснимая паника, откуда она? Борегард медленно выдыхает, вслушиваясь в звуки за дверью палаты. — Всё будет хорошо.       Блондинка изучает безэмоциональное лицо кондитера. Он дышит так спокойно, так размеренно. Но что будет, когда он… О, боже. Страшно признать, но её действительно посещают мысли, что лучше бы он не просыпался какое-то время. Прочь такие мысли, прочь. Они лишь мешают собраться. Всё равно неизбежное наступит.       Обдумывая это, Виолетта медленно прикрыла глаза, а когда снова открыла их, заметила. Веки фабриканта были наполовину подняты. Уставший взгляд был направлен в стену, к которой была прислонена больничная кровать. Он не моргал. Не понимал. Не видел. Просто смотрел в белую поверхность стены. А внутри Борегард всё сильнее похолодело. Она замерла, не в силах даже губы разжать, словно Вилли мог бы не заметить её, будь она тихой и неподвижной.       Так прошли две минуты. Бесконечные две минуты. Девушка не вытерпела, сделала пару шагов к нему и кончиками пальцев коснулась его руки. Затем совсем не сильно сжала, но так, что Вонка почувствовал её дрожь.       — Убери. Руку. — хрипло произнёс кондитер, всё ещё не поворачивая головы. Этот голос держал в себе столько боли и страха, что стал совсем не похожим на тот, что был у доброго и милого Вилли Вонки, каким он хотел казаться. Виолетта просьбу не исполнила, взяв кисть мастера в свою руку и сев на краешек его постели.       — Всё нормально. Всё будет хорошо. — Виолетта лжёт, хотя сама так не может это терпеть. Но ей в тот момент просто необходимо было это сказать. Ага, как будто он послушает. Но она хотя бы на это надеется.       Вонка наконец отворачивает голову от пустой стены и осматривает комнату, в которой находится. Его глаза медленно расширяются, но ресницы снова неподвижны. Он проводит взглядом по стенам, по мебели, пытается взглянуть на себя. Он замечает иглу в своей руке, через которую что-то капает в кровь. Он вздрагивает, беспомощно смотрит на Виолетту.       — Мне так страшно, Борегард. Почему я здесь? — слова невнятные, дрожат. Вонка замирает, не в силах поверить в то, что с ним происходит. Взгляд безумно метается по комнате, пугая кондитера ещё больше с каждой секундой. За дверью раздаются голоса врачей, из-за этого Вильям замирает, стараясь не шуметь, словно так его здесь не найдут.       — Успокойся. Всё нормально. Сейчас я позову кого-нибудь и…       — Нет, Борегард! НЕТ! — кондитер хватается за волосы и давится застрявшими в горле словами. Он зажимает себе рот рукой, резко садясь на кровати, но быстро теряет силы.       — Вильям. Быстро успокойся.       — Пожалуйста, закройся! — Вонка резко убирает руки от лица и начинает пристально смотреть на наследницу. Ему до одури плохо. Истерика бьёт ключём, пока только внутри, но это ненадолго. Он хаотично смотрит то на дверь, то на девушку. В глазах чего только не намешено. Страх. Ненависть. Растерянность. Беззащитность. Все эти чувства имеют свои цвета. Все эти цвета смешиваются, как краски, и в итоге становятся темно-серой массой, рвотным рефлексом изгоняющейся из организма, — Как же я устал от тебя! Как ты меня затрахала! Это ты во всём виновата! Это из-за тебя я здесь! — надрываясь, Вонка обводит комнату рукой, которую сводит судорогой. Такие же ощущения по всему телу.       — Не кричи! Успокойся, мать твою, Вонка.       — Мать?! — его передёрнуло ещё сильнее. К голове поступил отвратительный жар. — Такая же сволочь, как ты! Убирайся, Борегард. Меня тошнит от тебя. Уходи.       Он закрывает лицо руками, а затем запускает пальцы в волосы, изо всех сил их сжимая. Этот медицинский запах, кажется, вырвался из самых глубоких кошмаров, что когда-либо снились. Но теперь он здесь. Вонка не сможет слишком долго здесь находиться. Он окончательно сойдёт с ума.       — Ладно, ладно! Я уйду, но когда ты вернёшься на фабрику…       — Нет, Борегард! Убирайся к чёрту! Я не хочу тебя больше видеть. Никогда, поняла меня? Возвращайся в Атланту или туда, откуда ты вылезла.       — Что?       — Иди к чёрту, Борегард! Я не могу тебя больше терпеть. Я устал от тебя, убирайся!       Виолетта застыла в центре комнаты, впервые в жизни так испуганно смотря на свою любовь. Она не понимает, как это возможно. Восемь лет они провели вместе… Восемь. Лет. Как?!       — Я люблю тебя…       — Уходи. Уходи. Уходи, Борегард!       — Да ты… Да ты не сможешь без меня, не сможешь! Ты сдохнешь без меня, Вонка! Не проживёшь и месяца. Ты слишком ко мне привык, ты меня тоже любишь. Ты сдохнешь, как только поймёшь всё это! — девушка срывается на дикий крик и не замечает, как в комнату врывается несколько людей.       — Я знаю! Я это знаю… — задыхаясь и захлёбываясь, произносит мастер. Он прижимается щекой к подушке и дико рыдает, пока медсестра пытается что-то ему вколоть. Он тоже мог бы молиться, чтобы всё это оказалось кошмарным сном длиною в сутки… длиною в восемь лет. Нет. Длиною в целую жизнь.       Он бьётся в судорогах. Снова кровь из носа. Её металлический привкус на губах. Это не вкусно. Вся дыхательная система словно стала чужой, отверглась организмом. Перед глазами снова темнеет, но на этот раз переносить это гораздо страшнее, чем на фабрике. Он слышит, как Виолетту выгоняют из комнаты. Очень острая боль под рёбрами и в животе. В голове только одна мысль. Что теперь? Всё разрушилось.

***

      Белый шум. Белые стены. Белые лица. Белые халаты.       Всё такое чистое, такое стерильное. Вот бы был способ так продезинфецировать жизнь, как эти комнаты. Быть может, всё пошло бы иначе. Развернулось на 180 градусов. В больнице слишком резкий и слишком ощутимый запах, он с чудовищной силой врезается в сознание, оставаясь в памяти, сразу же закрепляя за собой твёрдые ассоциации, которых до этого дня не было.       Девушка идёт прямо по коридору, идёт к выходу. Всё вокруг неё как в замедленной съёмке. Она быстро шагает между похожих дверей с табличками, и стук её каблуков отражается от пола как-то особенно громко. Девушка растерянно смотрит по сторонам, на перешёптывающихся медсестёр, и совсем ничего не понимает, потому что не слышит. Белый шум, как от неработающего радио, и звон смешались в голове, перекрывая мысли. Виолетта, как будто оглохла, теряет связь с внешним миром. Глаза начинает щипать, да так сильно, что хочется их вырвать с корнями. Виолетта видит выход, но резко останавливается рядом с дверью наружу.       — Как же это?.. — еле слышно шепчет Борегард, сжимая и заламывая пальцы. — Как же так?       Она уже на крыльце больницы, смотрит на носки своих ботинок и на остатки снега, который превратился в мокрую кашицу. Солнце высоко над головой, оно сильно слепит глаза. Что теперь делать? Ноги словно приклеились к крыльцу больницы, не двигаются дальше.       Виолетта растеряна. Виолетта напугана. Этого просто не может происходить с ней. Зачем… За что?.. Кто знал, что всё этим обернётся? Всё было в порядке так долго. Все органы внутри просто разрываются, да ещё с такой болью… что невозможно стерпеть. Девушка медленно спускается по ступенькам, не замечая абсолютно никого вокруг себя. Она просто не знает. Назад, в палату, её теперь точно не пустят. Вернуться на фабрику? Пойти напиться? Или просто, действительно, уехать?       Нет! Это невозможно! Уехать после стольких лет? Просто перечеркнуть столько событий, столько воспоминаний? КАК?! Тем не менее, девушка отдаляется от здания лечебницы.       Неужели всё? Неужели проиграла? Не может быть. Так долго вела бой, так долго побеждала, выиграла столько сражений… Столького добилась, столько получила, столько взяла, столько отдала. Представить жизнь без всего этого невозможно. Фабрика стала домом, город стал своим, Вилли Вонка стал самым близким человеком на Земле.       «Он просто был взволнован. Вот и сказал такое. Он не хотел, чтобы я ушла. — Борегард идёт по тротуару, смотря вокруг огромными, широко раскрытыми глазами, словно умалишённая. В её сознании всё мешается, не давая собраться. — Не хотел. Но потребовал. Он не даст мне пробыть с ним хотя бы ещё один день.»       Слёзы впервые в жизни такие горячие. К шее словно привязали булыжник. Виолетта идёт вперёд и хватается рукой за всё, что только можно потрогать, как будто сама вот-вот упадёт без сознания. Быть может, она тогда окажется в одной с ним палате? Хорошо было бы потерять сознание. Это позволило бы начать всё с начала. Тогда она бы исправила все свои ошибки. Все до одной. Стала бы самой нежной и покорной. Пальцем бы не притронулась к нему без разрешения. Ждала бы столько, сколько нужно. Не сказала бы ни одного неправильного слова. Смогла бы унижаться как угодно, наплевав на все наставления гордой матери. Боже… Что бы она сказала, если бы узнала о таком поражении?       Виолетта замедляет свой шаг, не сдерживаясь больше на рыдания. Почему? Почему? Почему всё так вышло?! Она всё делала правильно! Всё так и должно было быть. Она была так уверена в себе, а ведь это важно!       Сил больше совсем не осталось. Она истратила их все. Часть на тело, часть на секс, часть на человека. А он сломался раньше, чем Борегард окончательно добилась бы своего.       Виолетта уже несколько минут молча пялится на Чарли. Он держит её за плечи, сильно их сжимает и пытается выжать из блондинки хоть слово. Бакет случайно встретился. Снова.       — Было бы лучше, если бы я вам не помешала тогда, да? — голос влажный, голос поломанный. Борегард смотрит на лицо Чарли, и оно впервые в жизни не раздражает. Наоборот, немного успокаивает. — Когда ты должен был остаться с Вилли. В конце дня. Ему было бы лучше с тобой.       Чарли приближается лицом и вдыхает. Алкоголем не пахнет. Она трезвая. Так что же тогда?.. Девушка опускает руки Бакета и снова делает неуверенные шаги. Мама науичила её многому. Многому, но не всему. Хоть бы кто научил проигрывать с достоинством. Чтобы не было так больно и страшно, как сейчас. Теперь придётся ходить по лезвию, чтобы не свихнуться. Станет думать обо всём этом — сойдёт с ума. Вспомнит хоть что-то счастливое — сойдёт с ума. Захочет почувствовать вишнёвый сладкий вкус губ — сойдёт с ума. Уехать в Атланту сейчас равняется самоубийству. Остаться здесь равняется долгому и мучительному самоубийству. Хорошо бы напиться, найти кого-то с наркотиками и сдохнуть от передоза. Но как сейчас это сделать, если в голове уже туман? Виолетта останавливается в паре шагов от Чарли. Она медленно поворачивается к нему перед тем, как завернуть за угол какого-то дома, из-за которого доносятся грязные ругательства. Девушка смотрит около минуты и смахивает скопившиеся на ресницах капли.       — Хорошо, что мы не успели пожениться.