Свобода и безопасность

Роботник никогда не верил в личное пространство. Для него этот концепт был так же далёк, как такт, Бог или Супербоул. Он знал, что может позволить себе многое в отношении других хотя бы из-за статуса, но он никогда не позволял этим самым «другим» даже близко так с собой обходиться. Кто-то скажет: «лицемер». Роботник скажет: «естественная иерархия». Но даже он никогда бы не подумал, что за какие-то несколько лет станет зависимым от присутствия другого человека рядом с ним. Айво, как тяжело ему не было этого признавать, был человеком с человеческими потребностями. И одна из его «потребностей» была ангельски терпелива и чертовски хороша. В работе. Да, в работе, конечно. И тут не поспоришь. Агент Стоун был идеальным подчинённым — исполнительным, наблюдательным, пунктуальным, умным (далеко до самого доктора, конечно же, но умнее большинства работающих в правительстве людей) и с годами список его положительных качеств только увеличивался. Приятным бонусом был просто потрясающе сваренный кофе по первому щелчку пальцев, но даже это вскоре сменилось чем-то более интуитивным — Стоун, казалось, читал мысли доктора и уже стоял с двумя чашками ароматного напитка у входа в лабораторию, стоило ему только подумать о перерыве. Но была у него и другая функция, тайная, о которой он и не подозревал, и которую очень сильно отрицал сам доктор. Рядом со Стоуном было… комфортно находиться. И это было очень странно — Роботник не любил разделять одно пространство с людьми. Зачастую ему приходилось это делать, но, по возможности, все переговоры проводились удалённо. А агент Стоун одним своим присутствием делал подобные встречи чуть менее невыносимыми, что, само по себе, являлось достижением вселенского масштаба. И загадкой не меньшего: как ему это удавалось? Иногда доктору казалось, что Стоун — робот. Казалось ему это ровно до того момента, когда на одной из миссий по предотвращению очередного государственного переворота на Среднем Востоке новоиспечённому агенту прострелили плечо. Его крик, когтем прошедшийся по сердечной мышце Айво, его кровь, его боль — всё это было реальным, живым, тёплым. И невыносимым. Тогда он на месте отчитал Стоуна за опрометчивость и излишнюю самонадеянность, на что в ответ получил слабое «Простите, доктор» и вымученную улыбку. Нет, улыбка была искренней, Роботник мог понять по морщинкам в уголках глаз и еле заметным изменениям в голосе, но почему он улыбался? Это точно было не время и не место для подобных размышлений, но… была пара гипотез. Проверять он их не стал. — Я тебя не понимаю, Стоун. — Я тоже себя иногда не понимаю, доктор. *** — Стоун, принеси мне чертёж второго прототипа. — Эм, доктор, — ответил, внезапно, женский голос, — агент Стоун заболел. Он предупредил, что сможет выйти на работу только через неделю, и то в лучшем случае. Роботник только сейчас развернулся, чтобы посмотреть, кто всё это время находился с ним в одной комнате. Он настолько привык к тому, что Стоун буквально тенью за ним ходит, что не удосужился проверить, кто помогает ему сегодня. — Хах, именно поэтому я предпочитаю машины, агент Купер. Даже сломанную можно починить в течении нескольких часов, а человеку необходимо намного больше времени на восстановление, и то не факт, что оно будет стопроцентным. Человеческий организм несовершенен и мы здесь именно затем, чтобы эти несовершенства устранять, — он странно улыбнулся, будто собирался препарировать бедную девушку прямо сейчас, но его улыбку быстро сменила гримаса раздражения, — и, говоря о несовершенствах, прошло уже 20 секунд, а чертежа на моём столе всё ещё нет. — Ах, прошу прощения, доктор. Девушка довольно быстро нашла необходимый документ, что немного удивило Роботника — он не помнил, чтобы кто-либо, помимо его самого и Стоуна, проводил достаточно много времени внутри лаборатории, чтобы запомнить расположение всех вещей и инструментов. Однако, Стоун очень хорошо подготовил свою временную замену. Работа возобновилась довольно быстро, но шла уже не так гладко. Было постоянное ощущение того, что чего-то не хватает, но, при этом, чего-то другого было слишком много. Больше всего, после вынужденной социализации, конечно же, Айво ненавидел копаться в иррациональных химических реакциях, происходящих внутри его собственного мозга («чувствах», если по-простому), но иногда это приходилось делать, и выводы почти всегда были крайне неутешительными. Зато, хорошенько поразмыслив, у него появилась идея касательно того, что сейчас с ним происходит. — Купер, принеси мне большой фраппучино с сиропом манго и взбитыми сливками, ну и себе возьми что-нибудь. А ещё позвони агенту Стоуну и сообщи ему, что отныне о всех экстренных ситуациях, которые могут привести к его отсутствию на работе, он должен сообщать лично мне, понятно? Через пару секунд он добавил: — И не надо постоянно находиться со мной в одной комнате. Если ты мне понадобишься, я тебя сам вызову. Ещё один дефект человеческого организма — к машинам, хотя бы, не привязываются. *** Айво не понимал, как это работает — какие психологические и физиологические механизмы задействованы в процессе снятия напряжения через прослушивание заведомо агрессивной музыки? Возможно это было, своего рода, проецирование — ты переносишь свои переживания на шум вокруг тебя, ассоциируя себя либо с самими звуками, либо с исполнителем, и через него выплёскиваешь всю излишнюю энергию? А может громкие звуки и низкие частоты, которые, как правило, сопровождали подобные композиции, просто-напросто приглушали нервные импульсы, поступающие в мозг? Неплохая тема для следующей диссертации… Рядом стоял Стоун и выжидающе смотрел на доктора, словно первый был маленьким ребёнком, который принёс своему любимому учителю поделку к его дню рождения. Только сделана она из чёрной кожи, металла и клоунского грима. Роботник снял наушники, помолчал пару секунд, явно пытаясь подобрать правильные слова, а потом сказал: — Неужели тебе настолько тошно здесь работать? — Простите? — Тц. Я спросил: неужели тебе здесь настолько плохо, что для того, чтобы расслабиться, ты слушаешь песни о токсичных отношениях, в которых один партнёр на протяжении огромного количества лет терпит издёвки, а потом, — щелчок пальцами, — срывается и выговаривает всё в пассивно-агрессивной форме*? — Ах, — щёки Стоуна покрылись лёгким румянцем, — я и не знал, что вы понимаете немецкий. — Sehe Ich aus wie ein Idiot, Agent Stein? — N-nein, Doktor.** — То-то же. Знание множества языков просто необходимо в нашей сфере деятельности. Сам прекрасно понимаешь, что послать могут к чёрту на рога, а ты потом ищи себе переводчика сам. Зачем эта лишняя нервотрёпка, скажи мне? Вопрос был риторическим, хотя частичный ответ на него лежал в собственном резюме агента: немецкий, французский, арабский, немного китайский (но он над этим работает). Доктор жестом показал, что разговор окончен, но агента всё ещё кое-что мучало: — Так что вы думаете о песне? Вам понравилось? И опять этот щенячий взгляд. Боже, как он ненавидел, когда Стоун делал такое лицо; даже интонация смердила детской обидой. Как в той русской песне было: «Губки бантиком, бровки домиком»? Приторно-сладкое выражение, но как же оно ему подходит. — Довольно… специфическая музыка, не сказал бы что она мне СОВСЕМ не нравится, но для работы не подходит. Честно говоря, я бы с бОльшим удовольствием послушал звук работающей кофемолки. — Хах, понятно. Вам со сливками или без? — Два пакетика, bitte. Роботник остался один. Ему нравилось разговаривать на иностранных языках — зачем ограничивать себя лишь одним набором слов, выражений и эмоций, когда целые сотни находятся прямо у тебя под рукой? Тысячи вариантов сказать одно и то же, но с небольшой разницей в интерпретации. Язык определяет мышление точно так же, как цветопередача монитора — цвет: на одном фотография будет с маджентовым небом, а на другом оно будет оттенка фуксии. 5 очень коротких слов. И так много оттенков. Он действительно хотел сказать именно их — не перевод, не вольную интерпретацию, а простое предложение. Но он никогда этого не сделает, не хватит сил снести эту стену, которую он строил вокруг себя всю свою жизнь. Почему говорить откровенно всегда намного проще на не родном тебе языке? «Du bist mir nicht egal***». И про статус-кво можно забыть навсегда. *** — Мне тогда заплатили 6 миллионов. — Простите? — Та лекция, которую я читал в МТИ. Мне заплатили за нее 6 миллионов долларов. Поначалу я отказался, но потом вспомнил, что смена обстановки благотворно влияет на работу мозга. К тому же бостонская архитектура кажется мне наименее безвкусной. Было видно, что мужчина опешил. Он никогда не говорил с доктором о том занятии, хотя у него и было много вопросов. Наверное он думал, что он просто забыл такую мелочь, как выступление в одном из самых престижных учебных заведений страны — уж такая у него планка. — Вы… Вы помните меня? — Конечно помню, агент Стоун. Я никогда не забываю тех, у кого спрашиваю имя. В комнате внезапно стало очень жарко. — С-спасибо, доктор. Мне очень приятно слышать от вас такие слова, — он немного помолчал, а потом добавил, — Тогда вы очень быстро ушли и я не успел подойти к вам и как следует поблагодарить, но это была лучшая лекция в моей жизни. Стоун широко улыбнулся. Роботник промолчал. Он часто слышал слова благодарности в свой адрес и умел их успешно игнорировать, отвечая: «Я знаю». Но почему именно сейчас он не может найти в себе силы на ответ? Ещё и живот начал болеть. «Может быть, это кишечная инфекция? Надо сходить к врачу». *** По сравнению с Земной, луна Планеты Грибов была огромной. Заснуть в полнолуние почти невозможно — светло, как днём. По-настоящему скрыться от неё можно было только на самом нижнем уровне, где влажность воздуха порой доходила до 100%; туда не проникало ничего, кроме отдалённых звуков движения и невыносимого жара. А сверху, даже спрятавшись под самой широкой шляпой самого большого гриба, заснуть можно только будучи истощённым и физически, и морально. Под одним из таких грибов прямо сейчас лежала одинокая человеческая фигура. Руки крепко сжимали покрытый мхом булыжник, а губы еле шевелились; они, словно, читали молитву давно покинувшему этот мир Богу. Только это была не молитва, а обещание: — Агент Стоун, ждите меня к Рождеству…