Resistance

      Однажды на планете, где прежде существовала обычная человеческая раса, раз и навсегда изменился ход мировой истории. Южная Корея, лидирующая страна в науке медицины, сделала невозможное: создала мутацию генов, которая улучшила все показатели человеческих возможностей. Сила и выносливость мутированных существ, названных в соответствии с именем своего преобладающего гена, в многократном размере превышала норму человеческих. Эта резонирующая новость, молниеносно разлетевшаяся по земному шару, напрочь отделила Южную Корею от всего мира.        За столетия это государство практически полностью перекроило своё население, но не только из-за быстрого рождения новых поколений, но и из-за того, что множество граждан покинули страну. Кто-то из обычных людей остался на родине доживать свой век, но для них весь уклад жизни полностью переменился: новые поколения, в частности альфы, активно вытесняли слабых людей из спорта, образования, с рабочих мест. Спустя несколько веков мужчин и женщин, что ещё помнили прошлую жизнь, больше не оказалось. Остались лишь те, кто рождался обычным человеком среди альф и омег, — беты.       Таким образом и произошло расслоение общества. Альфы обосновали свои кланы, объединяясь и приумножая свои территории. Под создавшимся гнётом люди, оставшиеся в стране, стали им прислугой или средним рабочим классом, понижаясь по социальной лестнице.       Однако множество стран и их представители отрешились от полуострова, называя их подход к созданным мутагенам опасным для живых существ решением. Меньшинство тех стран, которые всё-таки не поддержали призыв к изоляции Южной Кореи, образовали союз с ней, пусть и сами оказались под санкциями. Они как раз интересовались мутагенами, но правительство полуострова не сотрудничало ни с кем в том, чтобы выдавать информацию про созданные ими альфа- и омега-мутагены.       Со сменой общества активно выстраивалась чёткая иерархия: альфы оказались на самом её верху, властвуя над остальными. Затем шли физически слабые омеги, связанные с первыми феромонами, и только они могли дать потомство с нужными генами. А люди-беты, которые так или иначе рождались, хоть и реже, оказались в самом низу. Иерархия же обрисовывала границы в возможностях занимать руководящие посты и места в политических и военных структурах. Ведение домохозяйства, сервис и обслуживание полностью были переложены на плечи омег и бет. Единственным серьёзным отличием омег от бет в обществе являлось то, что первые могли полностью распоряжаться своими финансами и жизнью, когда как беты хоть и постепенно, но утратили эти права окончательно.       Но однажды случился страшный переворот и в самой Южной Корее...       Шёл второй год, как привычный всем Сеул остался всего лишь воспоминанием и был стёрт с лица земли. Вместе со сменой власти страна закрылась под страхом демографического кризиса и ввела военное положение. Каждая господствующая ячейка общества дала присягу на верность, чтобы спастись от надвигающегося вымирания, трактуемого правительством. Насилие и беспощадность стали инструментом для осуществления намеченной цели, а непоколебимая дисциплина, которой дрессировали общество, должна была удержать страну на плаву. Альф вербовали в армию и военные управления, взамен переписанная конституция давала им преимущества во всех сферах жизни.       Омеги попались в западню собственного существования. По уже устоявшейся иерархии они, не занимавшие и до этого весомых мест в обществе, полностью оказались прижаты контролем и были лишены значительной части прав человека.       Смена власти произошла так же резко, как и закрылся железный занавес страны. Из-за образовавшегося хаоса никто не мог вспомнить, как быстро Республика Корея сменила свой флаг и стала авторитарным Намханом, разделяя историю на до и после.        Таким мир стал для альф сегодня. Сегодня их жизнь зависела от того, сколько детей родится в Домах и сколько сбежавших омег вернут в столицу, ставшую раз и навсегда для них преисподней. Здесь они — исполнение задумки природы. Единственный смысл их существования — вывести страну из демографической катастрофы, которая с каждым годом смеялась человечеству в лицо. Численность людей за пределами полуострова и внутри него, альф и омег, сократилась до риска вымирания, и выход оказался только один — лагеря.       Чтобы контролировать рождение новой жизни, правительство основало и перепрофилировало множество больниц в родильные дома, предназначавшиеся теперь только для сформировавшихся семей. Но родившим в тусклых стенах лагерей омегам виделось лишь одно будущее — повторное насилие, рождение дитя или смерть.       Семья Мин управляла главной больницей с крупной лабораторией, предоставляя медицинское обслуживание высокого уровня. Мин Юнги, заведующий родовым отделением, никогда не нарушал золотое правило: вход лагерных сюда запрещён. Но этой ночью он открыл двери перед своим другом. Никто из них не решился произнести вслух последствия, которые могут ожидать, по меньшей мере, одного из них — младшего из семьи Чон.       От начала операции прошло часов пять, и Чонгук не двигался с места, наблюдая уставшими глазами за орудующим инструментами Юнги. Медбрат, ассистирующий хирургу, то и дело поправлял респиратор на его лице, но всё равно Юнги, будучи альфой, морщил нос, пытаясь избежать распространившийся запах течного омеги.       Часы на противоположной стене надоедливо тикали, сбивая Чонгука с мыслей о том, почему травмированный омега оказался в том переулке. Он склонялся к тому, что спецгруппа провалилась с его поимкой, и парень сбежал. И тут же, неудивительно, попал в неприятности. Выводы заставили Чонгука раздражённо ухмыльнуться. Он, раздумывая, благополучно забыл о мероприятии награждения, которое должно было пройти через несколько часов; о телефоне, который сразу же заблокировал, как оказался в смотровой. Чонгук, сам того не понимая, отложил долгожданный сон на чёрт знает когда. Отложил свой очередной кровавый день на потом. И всё из-за какого-то незнакомого омеги...       Шесть утра. Юнги, лениво двигаясь от одного железного стола к другому, что-то говорил своему помощнику, зашивавшему открытые раны на омежьих ладонях. Сделав заключительный стежок, медбрат кивнул доктору и ретировался из зала. Юнги, стянув перчатки с рук, напоследок окинул быстрым взглядом спокойно спящего пациента и вышел.       Чонгук накинул на плечи пальто и молча последовал за другом на улицу, принимая любезно предложенную сигарету, и чиркнул зажигалкой. Он с наслаждением начал наблюдать, как в пасмурное небо поднимается выпущенный изо рта дым. Светало. Чонгук потёр красные глаза, нервно пожёвывая треснувшие губы. Каждый вздох давался ему с трудом, приходилось дышать остатками запаха сладкого клёна, въевшимися в одежду. Он сглотнул подступивший ком и поправил чёрные волосы резким движением руки, пытаясь вспомнить, как давно он не удовлетворялся с омегой.       — Нужно отдать его обратно, Чон. И как можно скорее, пока не пронюхали, что беглец у нас. У тебя. — Юнги, не церемонясь, уселся на сырой от подтаявшего снега бордюр, кутаясь сильнее в куртку и скидывая пепел с сигареты. Он сощурил глаза и, нахмурившись, задумался.        — Чё нудишь? Я и без тебя знаю, — резко рыкнул на друга Чонгук.       Юнги поднял взгляд, впервые за долгое время застав его чем-то озабоченным и заинтересованным. Кем-то. Ухмылка так и полезла вверх, но он тут же пресёк эту вольность. Чонгук попал в неприятности, диво. Юнги, вспоминая их подростковые времена, даже перестал хмуриться. Он положил руки в карманы зеленой рубахи и начал перебирать моменты из их прошлой жизни, наблюдая за плывущими тучами.       — Последний раз я тебя таким видел, когда ты проебал докторскую степень, а твой папаша влупил тебе подзатыльник прямо в кабинете ректора, — Юнги двинулся вперед, ставя локти на колени и докуривая сигарету. — А потом всю дорогу до общаги чертыхался в такси и зачем-то выкинул диплом в окно. Придурок. Нормальная подставка под пиво бы вышла, а ты? — он наигранно цокнул и недовольно покосился на друга.       Слушая Юнги, Чонгук не заметил, как на секунду улыбка оказалась у него на губах. Тогда, до переворота, он готовился к работе в Сеульском университете: вести лекции, ставить неуды и зачёты, провожать студентов на каникулы. А теперь в нём же тюрьма, откуда не выбираются. Теперь вместо преподавания он забирал новорожденных у только-только родивших омег и не вёл ухом, отправляя полуживое тело на очередное оплодотворение. Изо дня в день, из месяца в месяц, забыв, как контуженный, что такое человечность.       Он видел, во что превращались омеги после первого оплодотворения, видел, как хранители Дома, тыкая в их головы оружием, вели по тёмным коридорам к насильникам. Каждый раз принимая решение за омег, Чонгук задавал себе один и тот же вопрос: что хуже: стать тем, кто надругается, или тем, кто притащит омегу в это богом забытое место? С первого дня службы Чонгук никогда не прикасался к омегам, выбирая своё место среди хранителей. Он, как верный солдат, выполнял свой долг и обязанности перед погибающей родиной. Он становился истязателем и палачом каждому, кого ловил, и никогда не снимал маску жестокого надзирателя, не боясь, что та прирастет намертво.                   За прошедший год вокруг поменялся каждый знакомый Чонгуку столб, каждое заведение, каждая улица и каждая машина. Бары превратились в публичные дома, многие школы и университеты были убраны с карт и обозначены Домами Милости — лагерями. Мир когда-то будущего учителя перевернулся с ног на голову, но сегодняшний хранитель, не допуская мысли об отступлении раньше, отступил сейчас, при виде омеги с запахом клёна.       — Сотри записи видеонаблюдения, — сказал Чонгук.       Юнги кивнул с таким выражением лица, будто ему сказали самую очевидную вещь на свете.       — Я ещё не потерял остатки разума, в отличие от тебя, чтобы не прикрыть наши задницы, — он выбросил окурок в мусорный бак и двинулся к лестнице, ведущей к входной двери. — Пойдём, глянем на твоего инкубатора. Может, уже дал дёру, пока мы распизделись.       Чонгук юркнул следом за ним и тяжко выдохнул, посмотрев на наручные часы: полседьмого.       — Блять, я что, накаркал?       Когда они вошли в операционную, на кушетке действительно никого не оказалось, а провода от ранее подключенного к омеге оборудования свисали до пола.       — Он не убежит далеко, нужно всего лишь осмотреться, — Чонгук резко развернулся и трусцой побежал по коридору до ближайшей развилки.       Мысленно проругавшись и не зная куда направиться, он всего через секунду уловил слабый запах клёна. Вдали слышалось, как скрипят одна за другой двери, а Чонгук, сделав очередной поворот, наконец, встретил застрявшего перед закрытым в оставшуюся часть коридора выходом омегу. Парень обернулся, и первое, что зацепил взгляд Чонгука — испуганные карие глаза, налитые слезами и блестящие от бушующей ненависти. Ненависти к каждому альфе в целом, ненависти к Чонгуку в частности, который пришёл по его душу. Каждую секунду крупицы уверенности покидали ослабевшее тело омеги, заставляя босые ноги и тощие руки трястись от страха. Сбежавший дёргал ручку, как умалишённый, но ничего не выходило.       — Вот ты где, — шепнул под нос Чонгук запыхавшимся от бега голосом и, сделав последние тяжёлые шаги, которые отдавались ударами в голове омеги, схватил его за шиворот больничной рубахи.       — Отпусти, пусти меня, оставь в покое!       Чонгук приподнял его, как котёнка, и неразмашистым движением ударил кулаком под дых. Омега нервно закашлял, хватаясь за живот из последних сил. Пробовать вырываться не имело никакого смысла, и он повис, жмурясь от боли в сдавленной воротом шее.       — Юнги, можешь больше не искать, — Чонгук опустил омегу на ноги, слыша шаги приближавшегося врача. — Заткнись и не ори. Тебя что, режут, что ли, гадёныш?       — Вот засранец, заставил старика побегать. И как умудрился встать только, полудохлый же, — Юнги стряхнул волосы с глаз и перевел сбившееся дыхание, кладя руки на колени.       Чонгук силой усадил омегу на скамью и, нависая над ним, надавил на хрупкие плечи и выглядывающие тонкие ключицы из-под рубахи.       — Говори, как тебя зовут?       Молчание.       — Ты оглох, что ли? Я спрашиваю, как тебя зовут, — Чонгук терял терпение с каждым произнесённым словом.       Снова молчание. Он схватил мальчишку за подбородок, выдавая закипающую злость.        — Не хочешь говорить, да? Сказал бы спасибо, что я не бросил твою тушку в канаве умирать, — Чонгук резко вздрогнул от вновь проступающего сладкого запаха клёна, и поднял голову вверх, чтобы сосредоточиться.       Проливающеся омегой слёзы, упрямо не останавливаясь, капали Чонгуку на ладонь.       — Лучше сдохнуть, чем оказаться под таким, как ты, — взяв всю смелость и силы в кулак, омега дернулся в сторону, увидев еще одного альфу в белом халате.       — Чон, сворачивайся, нам не нужны уши, — Юнги скрестил массивные руки на груди хмурясь и прищуривая тёмные глаза.       Чонгук, не проронив более ни слова, потянул парнишку на себя, заставляя того встать на ноги, и потащил к выходу из коридора. Не обращая внимания, как омега барахтался в попытках выбраться из хватки, он с силой толкнул наружу дверь служебного входа, впечатывая ее в стену, и тяжелыми шагами добрался до автомобиля, на котором приехал ночью. Ёнджэ, не заставляя себя долго ждать, открыл дверцу салона, в который, со сдавленными от боли стонами, чуть ли не кубарем, влетел омега.       Юнги, выйдя на крыльцо и, провожая друга взглядом, достал сигарету, оставив этих двоих на судьбу сегодняшнего дня.       — Едем, — отрезал Чонгук, усаживаясь на переднее пассажирское место. — Передадим хранителям.       Ёнджэ коротко кивнул, и они со свистом колёс покинули территорию больницы.       Чонгук не отрывал взгляда от омеги в зеркале, который разозлил его, словно по щелчку пальцев. Растрёпанный, в больничной одежде, валящийся от бессилия мальчишка жадно облизывал пересохшие губы и метал взгляд из стороны в сторону. Чонгук почувствовал крадущееся замешательство и впервые не был уверен в своих действиях — он только достал омегу из лап очередного насильника, а теперь сам собирался привезти его в место намного хуже, чем тёмные сеульские дворы.