Resistance

      — Господин Президент, здравствуйте, — бодро произнёс Чанёль, заходя в просторный кабинет, сквозь панорамные окна которого виднелось заходящее золотистое солнце.       Топот берцев раздался лёгким эхом, заставляя альфу, рассматривавшего несколько бумаг, всё-таки поднять взгляд на посетителя, а затем вновь вернуться к документам.       — Проходи-проходи, Чан, сейчас как раз поднесут чай, — будничным тоном ответил мужчина, махая рукой на поклон телохранителя своего сына, прося пропустить формальности.       Чанёль заметил оставшиеся таблички на столе для совещаний и учтиво переставил одну из них с именем «Президент Чон Борым» на кедровый стол правителя.       — Вы как всегда заботливы, господин, благодарю вас, — широко улыбнувшись, произнёс Чанёль, а затем присел на ближайший к собеседнику стул.       Он сложил руки перед собой в замок и опустил взгляд, неспокойно рассматривая свои ладони. Каким бы стабильным в эмоциональном плане ни казался президент, атмосфера в кабинете всегда висела удушающая. Чанёль прекрасно знал, какие приказы издаёт и какие отдаёт команды его визави, и пусть ему самому не было никакого дела до этого, однако находиться в кругу самого важного в стране человека являлось для тем ещё испытанием.       Чанёль, как обычно, пришёл сюда доложить о событиях, крутящихся вокруг Чонгука, и на этот раз он никак не мог связать и пары слов. Стрелка часов назойливо тикала, нарушая тишину и ещё больше нервируя гостя. Послышался стук со стороны двери, которая почти сразу же отворилась — слуги занесли несколько подносов с закусками и чайным сервизом. Беты в белых рубашках безмолвно расставили чашки и блюдца, не поднимая взглядов на присутствующих, а затем, так же сохраняя тишину, удалились.       Наконец президент Чон, отталкиваясь ладонями от столешницы, встал и пересел на место напротив телохранителя.       Чанёль заметил, что седина в волосах президента слегка проступила в зоне макушки небольшими пятнышками, как только тот опустил голову, вглядываясь в чашку с налитым чаем.       — Ну и что за представление устроил мой сын на этот раз? — громко усмехнулся Борым. — Я немного осведомлён, подчинённые Хосока довольно говорливые солдаты. Нужно сменить болтунов на кого-то достойнее, что скажешь?       Чанёль никак не отреагировал на второй вопрос, оставляя его открытым. Он совершенно не хотел встревать словом в чужую жизнь, подначивая своим мнением правителя.       — Причиной ночного шума, господин, послужил один омега, — начал он, размышляя о том, как рассказать о произошедшем без последствий для причастных лиц. Он медленно подтянул ладонью чашку, стоявшую напротив, и начал поглаживать тёплый край посуды кончиками пальцев.       — Ну, продолжай, — негромко промолвил Борым, в упор глядя на телохранителя пустым взглядом, за которым не таилось ни единой мысли.       — Господин Чон Хосок очень торопился с оформлением документов, чтобы забрать паренька из лагеря. Насколько мне известно, решение он принял сразу, как только столкнулся с ним. В какой момент встрял Чонгук, точно я не знаю, однако пойманный — истинный Вашего сына.       Президент широко улыбнулся, показывая оскал, будто услышал занятную шутку. Он неспешно помешивал ложечкой чай, подперев левой рукой подбородок, и всё так же смотрел на Чанёля. Понимая, что это лишь небольшая предыстория, он не стал перебивать, позволяя тому продолжить. Солнце почти спряталось за горизонт, оставляя собеседников под слабым светом настенных ламп.       — Тонкости вы сами знаете: возможная метка от чужака на своём истинном кого хочешь заставит озвереть, пусть даже этот природный феномен исключён из умов нашего общества. Вот господин Хосок и забрал омегу к себе, на что имел полное право, — заключил Чанёль, понемногу выстраивая логическую цепочку событий. После чего приподнял чашку со слегка остывшим чаем и сделал несколько глотков, ощущая сухость в горле.       — Однако мой сын посчитал, что он царь и бог, раз мальчишка в чужом доме оказался? — президент Чон посмеивался, словно размышляя не о собственном сыне, который практически совершил преступление, а о каком-то незнакомом проходимце. — Я знаю его упёртость, но до сих пор она проявлялась лишь на благо родине, а тут, смотри, решил не считаться даже с уставом, вот так дела. Ну, а что в итоге? Как Намджун решил его наказать?       — Господин Ким пока не предпринял никаких действий, но в скором времени, думаю, поделится с вами своим решением, — Чанёль весь день раздумывал над этим же вопросом, но вот уже наступил вечер, а новостей всё ещё не было.       Он понимал: объявить выговор или наказание Чонгуку необдуманно — невозможно. Переборщит — и привлечёт лишнее внимание президентской делегации, промолчит — и всколыхнёт странным поступком всю армию. Поэтому, как казалось телохранителю, главнокомандующий тянул с ответной реакцией.       — Ну, а что за мальчишка-то? Он у Чонгука? — Борым лёгким движением расправил плечи, расставив локти по бокам. На вилку наколол пару закусок, ловко закинул их в рот и начал активно пережёвывать.       — Его зовут Ким Тэхён, он родился в Новоне. Сейчас, господин, он в реанимации, — тихо пробубнил Чанёль, переходя к самой тяжёлой части доклада.       Чувствуя лёгкую вину за произошедшее ночью, он тяжело вздохнул.       Президент Чон поднял взгляд со стола на Чанёля, и тому показалось, что в глазах правителя наконец пробежала еле заметная заинтересованность. Чанёль нахмурил брови, стараясь скрыть своё удивление. Глава семьи Чон был известен всем как человек абсолютно непробиваемый и нечитаемый, словно пустой лист бумаги. Аура этого альфы чем-то напоминала давящую атмосферу вокруг Чонгука, но если тот казался ходячим разрушением, то его отец — резким выстрелом насмерть.       — Посмотрим-ка, что за фрукт этот Тэхён из Новона. Иди, прогрей машину, съездим да навестим его, а? — Борым продолжал поедать закуски, а на последнем слове наконец бросил столовые приборы на блюдце и прочистил горло, направив задумчивый взгляд в сторону.       — Что? То есть… да, сейчас, простите, — Чанёль опешил, вскинув брови от изумления.       Он растерянно бегал взглядом по лицу президента, не ожидая от него такого решения вовсе. Он никогда не видел старшего Чона близко возле омег, и, насколько ему известно, тот никогда напрямую не контактировал с пленными. Президент откинулся на спинку стула и молча продолжал смотреть сквозь телохранителя, словно погружённый в свои мысли, пока тот не поднялся со стула.       Когда Чанёль спускался на первый этаж резиденции, то не мог прогнать навязчивые воспоминания о некогда умершем омеге. Ему казалось, будто его пожирает дежавю. То, что Тэхён до сих пор жив, — настоящее чудо для Чанёля. Хотя ему строго-настрого запрещено вмешиваться в дела, которые творил Чонгук, даже соблюдая это правило, внутри становилось невыносимо тяжело.       Поднявшийся холодный ветер растрепал красные волосы Чанёля, который крепче укутался в зимнюю куртку и направился к служебной машине. На улице уже воцарилась тьма, и небо казалось усаживающемуся в автомобиль таким же мрачным, как в тот день, когда он увозил Сынвона в больницу.

***

      Тэхён сквозь тяжёлый сон слышал, как кто-то стоял рядом и разговаривал, но слова и голоса были неразборчивы. Наконец, проснувшись, он с трудом разомкнул веки. Лёгкая ноющая боль заставила его тихо хмыкнуть сквозь зубы, что тут же привлекло внимание посторонних. Незнакомая обстановка вокруг, которую он рассматривал, медленно переводя взгляд с угла на угол, запустила мыслительный процесс. Он нахмурился и громко вдохнул носом, из которого торчали трубки. Спустя несколько секунд слух включился, и он начал различать прерывистое, навязчивое пиканье аппаратов, к которым был подключён и которые теперь видел отчётливее.       — Смотри-ка, проснулся. Не заставил старика сидеть в тишине, — по-родительски проворчал незнакомец, мягко улыбаясь и глядя на Тэхёна, который не сразу заметил постороннего. Молча рассмотрев зрелого мужчину в деловом костюме, Тэхён опустил взгляд на белый халат, накинутый на широкие плечи.       — Я в больнице? — с трудом произнёс он, еле шевеля губами. Слова получились смазанными, но получил утвердительный кивок, как ему показалось, врача. Стоило набрать побольше воздуха, как он ощутил знакомый запах — похожий на морской бриз Чеджу. Морская соль.       — Меня зовут Борым, а тебя, я знаю, Тэхён, — он осторожно присел на край широкой больничной кровати и задумчиво погладил морщинистой ладонью белую простынь, затем перевёл взгляд на Тэхёна и улыбнулся, стараясь расположить к себе и сгладить напряжённость знакомства. — Ну что, рассказывай, на что жалуемся? Только смотри — я знаю всё, но только о ранах души и сердца.       — Вы говорите странные вещи. Здесь никто не знает, что такое душа и сердце, — отрезал Тэхён, сопротивляясь попытке Борыма наладить контакт. Боль и жжение в разных частях тела всё сильнее напоминали о себе, и ему стало не до разговоров. Он крепко сжал веки, выжидая, когда спазм пройдёт, а затем шумно выдохнул, вновь ощущая себя поломанным на части.       Борым встал, обошёл кровать и остановился у капельницы, ловко меняя пустые пакеты на наполненные жидкостями. Глаза Тэхёна невольно проследили за его движениями, отвлекая от боли.       — Ты потерпи немного, и лекарство подействует снова, а пока лучше не шевелись лишний раз, договорились? — важным тоном произнёс Борым, едва слыша тихое «да» в ответ. Он осторожно окинул пациента взглядом: — Твои рёбра подлатали быстро, а остальное пришлось разгребать в реанимации. Ты потерял много крови, поэтому чувствуешь себя вялым, но кое-кто с радостью стал твоим донором.       Президент вновь сел на кровать, обеспокоенно рассматривая безжизненное лицо омеги, для которого это пробуждение стало одним большим удивлением, судя по растерянному и апатичному взгляду.       — Где Чонгук? — с напряжением в голосе произнёс Тэхён, немного повернув голову в сторону собеседника.       — Чонгук? Почему ты спрашиваешь о нём? Тебе настолько скучно слушать о самом себе? — Борым шутливо возмутился, опуская голову чуть ниже и глядя исподлобья. — Во всяком случае, его здесь точно нет сейчас.       Тэхён, ощущая, как зрение стало совершенно ясным, наконец мог заново осмотреть палату и в полной мере очертить каждый предмет. Ему казалось, что безопасность, о которой он столько мечтал, наконец пришла к нему, пусть и в больнице. Помещение было обставлено дорогой мебелью в бежевых тонах, создавая уют, странно сочетающийся с больничными приборами и аппаратами, стоящими возле кровати. Мягко светящие торшеры, плотные шторы в пол, красиво покоившиеся вместе с тюлем, создавали домашнюю атмосферу.       — Подождите, а в какой я больнице? Разве я не должен был находиться… — начал Тэхён, всё ещё не до конца понимая, что происходит.       Борым приподнял ладонь и осторожно убрал кудряшки с лица омеги, которые местами падали на веки. Он внимательно всмотрелся в незнакомые черты и затем ответил:       — Ты уже часть семьи Чон, неужели ты думал, что правящий клан позволит тебя обслуживать в лечебном блоке Дома Милости? — он тихо рассмеялся, кидая чуть возмущённый, но не строгий взгляд на Тэхёна. — Но давай не будем об этом, ты мне лучше расскажи что-нибудь интересное о себе, а? Может, ты, как и я, рисовать любишь?       — Пару лет назад я учился в художественном, даже отдал несколько своих картин на городскую выставку однажды, — старые воспоминания заставили Тэхёна улыбнуться краешком губ, и он медленно перевёл осторожный взгляд на мужчину, который ловко сменил тему. — Не знал, что альфы любят рисовать, когда у вас на это хватило времени?       Борым скривил лицо в попытке вспомнить и, недолго помолчав, легонько стукнул себя по колену, восклицая:       — Вспомнил! Когда был таким же молодым, как и ты, Тэхён, — собеседники рассмеялись одновременно, но Борым продолжил: — Ну, тогда я в следующий раз принесу с собой краски, чтобы ты не тратил время зря, а?       — А можно? Я так давно не держал в руках кисточки, что, думаю, и забыл, как рисовать, — тихо пробубнил Тэхён, отводя взгляд в сторону, чувствуя еле ощутимую радость внутри. Столько времени ни книг, ни красок, ни музыкальных инструментов не попадалось ему на глаза. Все эти вещи были утрачены вместе с нормальной жизнью, о которой напомнило внезапное предложение этого альфы.       — Это будет наш небольшой секрет, но не переживай, здесь их никто у тебя не отберёт. Просто никому не говори о нашей недолгой беседе, а? Ну, мне пора уходить, Тэхён, поскорее выздоравливай, я ещё навещу тебя. Рад был познакомиться.       Борым осторожно положил ладонь на руку Тэхёна и аккуратно сжал её в знак поддержки, затем встал с постели и неторопливым шагом направился к выходу из палаты. Тэхён молча провожал его успокоившимся взглядом, и, когда они переглянулись, лёгкая улыбка Борыма вызвала такую же у самого Тэхёна.

***

      — Намджун, — произнёс Хосок, без стука открывая дверь в кабинет главнокомандующего и проходя вглубь, — это уже выходит за все возможные рамки, что, чёрт его дери, он себе позволяет? На этот раз он влез на чужую территорию, и не просто на территорию, а прямо, сука, ко мне домой, — он, подходя к столу, через слово стучал кулаком об столешницу, с каждой секундой всё больше раздражаясь. Он нервно отдёрнул галстук вниз и громко хмыкнул, облизывая пересохшие губы.       — Сядь, — коротко прервал друга Намджун, откладывая ручку, которой до сих пор делал пометки, в сторону, расслабляясь в кожаном кресле, готовясь слушать закипающего Хосока, котоый быстрым шагом дошёл до дивана, плюхнулся, облокотившись о спинку, и продолжил:       — Ты не думал, что крупно ошибся, повышая его до командора? Ты смотрел только на успехи, забывая, что он постоянно создаёт проблемы. Он и так никогда не считался с субординацией и регламентом, а теперь у него вообще все козыри в рукаве! — Хосок буквально взрывался от эмоций, сжимая руками обивку мебели.       — Не ори, — отрезал встающий из-за стола Намджун. — Ты прекрасно понимаешь, что для поднятия результатов нужно поощрять самых способных и мотивировать остальных, — спокойно добавил он, расстёгивая пуговицы мундира и опираясь о край стола.       — Ты позволил ему забрать пленного, который принадлежал мне лишь потому, что он президентский сынок! Намджун, если ты ещё не понял, риски держать его здесь в тысячу раз больше, чем выгоды. С меня не убудет, но…       — Заткнись, будь так добр, Хосок. Он своими силами и средствами построил новый Дом Милости, с каждой вылазкой привозил столько голов, сколько вы все вместе взятые не отлавливали, а ты ебёшь мне мозги из-за какого-то омеги, — Намджун свёл брови к переносице от злости, испепеляя друга взглядом. — Если тебя это успокоит, то я уже придумал для него наказание. Отправлю его к Пусанскому проливу. Пора выезжать — министры прилетят в Инчхон в час ночи, — Намджун кинул взгляд на настенные часы, показывающие одиннадцать, и нервно выдохнул.       Сделка, о которой ему удалось договориться не с первого раза, никак не выходила у него из головы весь день. Сильно измотав себя мыслями о ней, он не мог сконцентрироваться на оставшихся делах. О нападении Чонгука ему доложили сразу же, как он утром открыл двери военного комиссариата. Принять единогласное решение о ссылке командора труда не составило труда, но Намджун точно знал: президент, несомненно, отреагирует на выговор. Как именно, он не предполагал, но и не думал, что это повлечёт серьёзные проблемы.       Главы прибыли к многоэтажному зданию отеля в Инчхоне, лениво выходя из чёрного автомобиля. Хосок опёрся о корпус машины и закурил, пока Намджун переговаривался с кем-то по телефону, жадно делая первую затяжку. Он чувствовал лёгкое волнение, из-за чего хмурился всю дорогу, и продолжал изучающе смотреть на строгую вывеску отеля. Его будоражила не столько предстоящая сделка, сколько люди, совершенно отличные от него самого.       — Идём, — позвал Намджун, торопливо бросая смартфон в карман чёрного пальто и направляясь ко входу в многоэтажку.       Хосок отбросил недокуренную сигарету в лужу мокрого снега, который шёл на протяжении всего пути, и последовал за другом, громко выдыхая и оставляя после себя облако дыма.

***

      — Вы предлагаете нам всего лишь троих рождённых, но уговор изначально был о пяти, мистер Ким, как это понимать? — министр Франции, сидевший во главе стола переговорной, смотрел в упор на Намджуна, безумно отличавшегося от всех присутствующих своими габаритами.       Десять человек, включая корейских представителей, встретились в тёмном кабинете, освещённом лишь парой светильников. В помещении не находилось больше ничего, кроме чёрного стола и офисных кресел, исключая всё, что могло привлечь внимание и рассеять взгляд.       — Нам нужно ещё немного времени, министр, дети не рождаются по щелчку пальцев, — парировал Намджун, глядя на оппонента исподлобья. Атмосфера была гнетущей, и всё говорило лишь о том, что сделка ничем не кончится, отчего главнокомандующий нервничал, но не подавал виду.       — Мы с вами давно не школьники, а представители стран, поверьте, я понимаю, о чём вы. Ваши, как вы называете, младенцы-беты вынашиваются медленнее, чем дети с альфа- или омега-геном, исходя из информации, которой вы поделились с нами на предыдущей встрече. Так через сколько месяцев нам ждать ещё двоих? — французский чиновник старался выбирать более снисходительный тон, но личная неприязнь к зверю, сидящему в другом конце стола, давала о себе знать.       Намджун, задумавшийся на несколько секунд, привстал, опираясь массивными ладонями о столешницу, словно растущая гора, и окинул взглядом расу, к которой не принадлежал. Все чиновники, прибывшие из Европы, не мешали чужой перепалке и сидели молча, лишь кидая взгляды на разговаривающих.       — Как мы и договорились ранее, за каждый просроченный месяц стоимость одного ребёнка падает на десять тысяч евро, — продолжил французский министр, не дав слова Намджуну. — На этом всё. Франция должна получить троих детей в феврале, и я надеюсь, — он сделал давящую паузу, — в марте мы подпишем договор ещё на двоих.       — Министр, как вам известно, омеги и альфы рождаются многократно чаще, чем беты, — негромко заговорил Намджун, за спиной которого в качестве наблюдателя стоял Хосок. — Мы, несомненно, делаем всё, чтобы младенцы рождались и рождались здоровыми, но вы должны понимать, что жизнь легко обрывается, в отличие от трудного зачатия. Мы не ставим под вопрос сам договор, а лишь просим ещё немного времени.       Намджун вернулся на своё место, чувствуя, что сдерживать желание перегрызть глотку французскому представителю становилось всё более невыносимо. Обязательство считаться с расой, которая проиграла в эволюции по сравнению с его народом, билo по его самолюбию и задевало гордость. Он ощущал страх каждого человека в этом кабинете и понимал, что напористость и наглость — их единственный инструмент и защитный механизм перед ним, — и находил в этом каплю успокоения.