Resistance

      Тэхён был обескуражен услышанным, наконец почувствовав, что могущественная сила альфы начала покидать его тело. Ему это напомнило защитную реакцию организма, будто Чонгук окутал его своей мощью, оберегая от недоброжелателя, но как он это сделал — совершенно не приходило на ум. Стоило ему почувствовать себя плохо, только лишь разозлиться, и запах, словно дымовая завеса, начинал исходить из области метки, отчего Юнги ощутил неприятное жжение в горле. Но что больше беспокоило Тэхёна, так это то, была ли это воля самого Чонгука или же незнакомая сила действовала по решению природы. Он за последние несколько недель, проведённые в одиночестве, размышлял о том, смогут ли его сумасшедшие попытки что-то доказать, заставить истинного альфу взглянуть на него не как на очередного отловленного инкубатора. Тэхён не мог поставить перед собой чёткой цели, чего вообще хотел добиться, кроме как выжить, ведь к истинному он чувствовал слишком сильную неприязнь. Чонгук вёл себя настолько неоднозначно, что его помыслы никак не получалось отнести к чему-то однозначному: то спасает, то вышвыривает, забирает к себе и ломает. Тэхён совершенно ничего не знал о человеке, который, по замыслу вселенной, должен был стать для него кислородом, стать частью его жизни, предназначением, любовью до последнего вздоха. Он слабо понимал, какие правила установлены у здешних военных, и размышления о той церемонии посвящения, на которой Чонгука повысили в звании, никак не уходили из его кудрявой головы. Боль прошибла тревожное сердце, когда пришлось смотреть на весь тот фарс, на альфу, который в тот момент выглядел как смерть в латах, но никак не спаситель страны. Чонгук охотился в Новоне, и он один из причастных к гибели его родителей, уж это Тэхён понял сразу. В ту секунду, когда хранителя объявили командором, между истинными возросло море, разделяющее их на разные континенты, так далеко друг от друга, что, казалось, Чонгуку целого века не хватит, чтобы замолить свои грехи перед его истинным омегой.       — Знаешь, малый, я не должен тебе ничего говорить о командоре, но я не хочу стать тем краем обрыва, о котором ты сказал, для вас двоих, — серьёзным тоном начал Юнги. — Чонгук тот ещё ублюдок, но он мой друг и, как мне иногда кажется, мой крест за ещё не соыершённые грехи, — ухмыляясь, добавил он. — Подожди немного и ты увидишь, что он не тот, кем кажется, потому что я помню его ещё мелким засранцем, хоть сейчас ему грёбаных двадцать шесть, и после восьми лет знакомства я знаю, о чём говорю. Он не по зубам никому из всех, кого ты встретишь здесь, и, осознавая то, насколько Чонгук силён, я уверен, что он вернётся с фронта с ещё больше раздутым эго, хотя я не знаю, куда уж больше, — цинично закончил он, осматривая Тэхёна доброжелательным взглядом.       Юнги знал, но пока решил держать в секрете то, что после той ночи в омеге зарождалась новая жизнь. Он ресчитал, что не стоит шокировать Тэхёна после всего, что ему пришлось пережить. После первой же встречи двух истинных за Тэхёном без устали проводилась слежка по многим причинам. Мин Юнги знал немногое в силу уровня доступа к государственной информации, но лишь то, что его анализы проверяются во всевозможных испытаниях, уже говорило о многом. Кости Тэхёна покрылись дополнительным переплетением тысячи тонких слоёв такого же материала, становясь для его скелета сверхпрочным каркасом. Количество гормонов увеличилось, и их формула слегка изменилась, но насчёт этого Юнги думал, что это всего лишь мутированное проявление плода в его теле. Что ещё пытались достать из омеги другие министерства и подразделения, он не знал, но теперь мальчишка был на контроле у президента Намхана, об этом он догадался сразу, когда ему позвонил Чанёль сегодняшним утром. Пак Чанёль — ручной пёс клана Чон, и раз Чонгука здесь не было, направить цербера к Тэхёну мог только глава государства.       — Он мне совсем не симпатичен, — прошептал Тэхён, от смущения отведя взгляд в сторону, — и он один из этих военных, которые убивают и привозят омег в эту тюрьму. Я не хочу прихватить стокгольмский синдром с ваших рассказов, так что не пытайтесь, — отмахнулся он, с горечью опустив взгляд. — Я просто не мог остановиться, когда увидел, кто заходил в ту комнату. Почему я должен остаться? Разве на войне не нужно сопротивляться собственной смерти? Это я и пытался сделать: сопротивляться устоявшемуся укладу жизни здесь, и раз он привёз меня к себе в дом, пусть не думает, что я кукла, которую можно усадить в кресло и оставить пылиться. Но я не думал, что он… так озвереет.       Тэхён забегал взглядом по стенам, цепляясь за предметы, чтобы отвлечь себя от ужасных мыслей, которые наводнили его память и воспроизводили картинки пережитой ночи. Теперь то бойкое рвение показать, что он чего-то стоит, казалось ему глупым поступком, ведь он мог умереть, умереть под зверем, зная только его имя.       — Так или иначе, — перебил Юнги, доставая сигарету из пачки и кладя её себе за ухо, — теперь ты принадлежишь ему, и ничто не сможет изменить это, тем более Чон Чонгук пометил тебя, уже не сбежишь. Я так полагаю, малой, тебя подлатали, и пора выписываться. Пак Чанёль заедет и заберёт тебя, это который с красной шевелюрой. Пока Чонгук в так называемой ссылке, Чанёль будет твоим временным опекуном.       — Меня снова отвезут в лагерь? — с испугом произнёс Тэхён, в голосе которого прозвучала дрожь. Воспоминание о расстреле неизвестного омеги заставило табун мурашек пройтись по коже, и он тряхнул головой, чтобы поскорее избавиться от них.       — Да, лесной. Шишек покуришь, подружишься с белками, курорт, короче, малый, — прошепелявил Юнги, вставляя сигарету меж зубов и поднимаясь на ноги.       Шутка помогла разрядить обстановку, и Тэхён понял, о каком месте говорил доктор. Наконец расслабившись, он смог спокойно оглядеть врача в тёмно-синей хирургичке, цвет которой отлично подчеркивал бледность его кожи. Альфа выглядел довольно высоким, но не массивным, каким помнился Чонгук. Больше оба альфы походили на противоположности друг друга: один нёс в себе исцеление, другой же — смерть; один напоминал безмолвное море, а второй — разбушевавшийся ураган. Кожа Чонгука выглядела грубее и смуглее, чем у Юнги. В поток мыслей влетели новые, заставив Тэхёна размышлять о том, сколько же времени Чонгук занимался мародёрством. Вот уже два года Южная Корея стёрта, и такие, как Чон Чонгук, призывались к возведению нового порядка и кровопролитию. Юнги смог расположить к себе: на подсознательном уровне Тэхён решил, что такой сдержанный и полностью отличный от Чонгука мужчина не навредит ему.       Тэхён поднёс руку к губам, неосознанно сдирая с них засохшую кожицу, представив перед собой солдата, который зашёл в тот злополучный день в их дом, и пытался вспомнить запах, напрочь смешавшийся с порохом и кровью. Ему хотелось найти этого ублюдка и воткнуть нож поглубже в сердце, не давая шанса на милость, но сможет ли он сделать это по-настоящему, Тэхён узнает только при удобном случае. Мысли о такой жестокости совсем не нравились, ему буквально претило думать о вредительстве, ведь с молниеносной скоростью проводилась параллель с командорами и хранителями, а Тэхёну совсем не хотелось быть похожим на них.       — Я здесь камня на камне не оставлю и обрушу на их головы весь мир, я обещаю, — сквозь зубы процедил он, чувствуя глубокую обиду за себя и за умерших родителей, которые прикрыли его своими телами в последний миг.       — Позовёшь посмотреть? — с ухмылкой кинул Юнги, наблюдая за тем, как тот воспрянул духом, и такой настрой, как ни странно, ему нравился больше.       — А я думал, что вы с этими, — пошутил Тэхён, вглядываясь в картину. — Я могу забрать её с собой? — он указал взглядом на холст, стоявший на полу.       — Можешь, малый, я думаю, лучше всего её стоит повесить в кабинете Чонгука, пусть хоть что-то светлее чёрного там будет, — ответил Юнги, собравшись уходить к двери.

***

Несколько недель назад

      Чонгук сидел за круглым столом в президентском кресле, в кабинете своего отца. Он ждал его уже несколько часов, делая из зубочисток домик, поскольку спокойствие и терпение улетучивались с каждым получасом. Благодаря смекалке Юнги Тэхёну вовремя сделали переливание крови, и после этого нервного эпизода Чонгук добровольно-принудительно сел в так любезно предоставленный президентский кортеж прямо у крыльца больницы. Отец задерживался на очередной бизнес-встрече, или, как называл это Ким Намджун, — мирных переговорах, что было с его стороны подлым лицемерием. Мундир небрежно висел на спинке кресла, а фуражка кинута в кипу документов. Обстановка складывалась неприятная и говорила о том, что отделаться лёгким испугом ему не удастся. Отец всегда показывал своему сыну его место и то, что ему ещё расти и расти, такому непутёвому, до тех запредельных высот и побед, которые одержал его родитель.       Чон Борым неспроста стал президентом: умнее, сильнее и расчётливее альфы просто не существовало. Союз трёх правящих кланов образовался в момент упадка старого правительства, и ранее влиятельные семьи в Южной Корее стали основной силой нового государства, приобретя ещё большее могущество в текущих реалиях Намхана. Семья Чон доказательно была потомками первопредков, самых древних альф.       Чонгук понимал, что речь пойдет о его нападении на Хосока. Будь это кто-то иной, даже пыль от земли не отошла бы, но Хосок принадлежал к второстепенной ветке их клана. Юнги в момент, когда увидел кортеж из окна своей больницы, сказал на это: «Ну, конечно, это же не хрен с маслом, а хренов Чон Хосок, дружище», и оставил Чонгука на грядущую беду. Хосок прославился своими политическими успехами в Европе; именно там он и пустил корни своего влияния, поскольку правящая семья уже заняла своё место на основной территории. Однако нарастающее напряжение на границе с Северной Кореей принудило Чон Борыма отозвать Хосока, поскольку все силы стоило сосредоточить на родине, и приставил его к Намджуну — альфе, в стратегии которого не было равных. По понятным причинам Чонгук и Хосок не ладили и не общались: такой родовой раскол задевал неслабое эго второго, а Чонгук показывал клыки подрастающего вожака стаи всегда, когда не лень, особенно когда видел приближенных своего родственника.       Сейчас, когда эти двое разделяли поле битвы, они уже почувствовали, как им будет тесно. Желание показать превосходство уже овладевало ими обоими, и Чонгука оно крыло с головой; их знакомство стало фееричным и уж слишком шумным, но отец, зная обоих с детства, не ожидал иного исхода столкновения лбами. Всё же, как-никак, они альфы, звери, привыкшие брать своё и отбирать чужое. Чонгук ничего не знал о своем родственнике, поскольку их растили вдалеке друг от друга, и они буквально являлись друг другу незнакомцами. Он не мог даже у себя в голове назвать Хосока своим братом, но смог бы назвать им Юнги. В то время, пока отец цеплялся за кровные узы, его сын скептически относился ко всему, касающемуся этой темы, поскольку само его происхождение окутано тайной по непонятным причинам.       Наконец, дверь открылась, и Борым, разговаривающий по телефону, шумно выдохнул и кинул гаджет на столешницу. Он подошёл к графину с коньяком, который всегда стоял на кофейном столике, и налил себе в рюмку.       — Ты заставил меня ждать, отец, — в шутку кинул Чонгук, одним касанием пальца разрушив свой домик из зубочисток.       — Если бы я хотел, то ты ещё вечность прождал бы, — отчеканил старший, заливая алкоголь в горло, а затем, недовольно хмыкнув, подошёл к ближайшему креслу и сел, хмуро осматривая сына. — Ты позор нашей семьи, Чон Чонгук, — пробормотал он, разминая кулаки от нарастающей злобы.       — Ой, придумал бы что-нибудь новое, каждый месяц одно и то же, — без эмоций ответил Чонгук, опустив взгляд на лакированную столешницу.       «Пока есть время, нужно держать лицо», — подумал он и начал со своей привычной дерзости.       — Заткнись! И так мозгов нет, так хоть совесть бы имел! — крикнул отец, с силой ударив по столу, но Чонгук не повёл бровью. Больше всего он не хотел показывать своё волнение, а проявление страха в их семье сродни огромному позору. — Закон для всех, а ты ведёшь себя как щенок молочный, тьфу, гиенам на обед, — грубо ругнулся Борым, активно жестикулируя. — Ты солдат в первую очередь, и чтобы тебе об этом напомнить, следующие два сезона отсидишься на границе, — подытожил он, стараясь не проломить столешницу от переполняющего гнева.       — А что, Хосок так горько плакался в твои грудки, что наплакал на мою ссылку на фронт? — разозлился Чонгук, резко подняв голову и устремив гневный взгляд на отца. — Родная земля голову вскружила, ну и ну, — плевался он, не собираясь уступать своё нагретое потом и кровью место.       — Ким Тэхён, — холодно начал Борым, — останется под стражей, пока я не решу, что с ним делать. И раз уж вы не смогли поделить инкубатор, я сам рассужу, как будет лучше, — отрезал он, отворачиваясь от сына, не желая продолжать диалог.       — Да хоть трижды решай, — с рёвом начал Чонгук, с небывалой силой разозлившись, — но если я вернусь, отец, из преисподней, в которую ты решил меня спустить, — рявкнул он, поднимаясь со стула и хватая мундир и фуражку, — и увижу омегу с чужаком, я раскрошу тому череп в пыль, запомни: Хосок или хоть сам бог, моё всегда остаётся моим, — закончил Чонгук и быстрым шагом направился к выходу из кабинета.       Выйдя в длинный коридор, он безумно засмеялся, облизывая острые белоснежные клыки и громко топая берцами по блестящей плитке. Он с размаху кинул фуражку в огромное панорамное окно, и звук разбитого стекла раздался по всему огромному этажу. Чонгук разбежался в ту же сторону, отведя руки чуть назад, и со свистом выпрыгнул через освободившее путь отверстие. Чанёль, ожидавший его у машины, молча сел за руль чёрной ауди, с шумом выдохнув и вскинув брови.       — Поехали, — с безумным весельем произнёс Чонгук, открывая дверцу автомобиля и стряхивая с себя осколки стекла, — напоследок курнём с Юнги, да и дело с концом, — добавил он, нервно зарываясь пятернёй в волосы и отбрасывая их назад. Чанёль тут же выехал, никак не реагируя на ошалевшего альфу, прекрасно осведомлённый о сути разговора сына с отцом.