Resistance

      В тот вечер, оказавшись наконец дома после отвратительно тяжелого рабочего дня, Юнги первый раз разрешил себе кричать. Ему не хотелось видеть испуганные глаза Чимина, отчего он даже не взглянул на него, когда приказал ему идти в свою комнату. Юнги устало плюхнулся в холодную постель, даже не включив свет в спальне. Ужасающий страх пронизал его тело, как только он задумывался о Чимине. Ему ничего так сильно не хотелось, как вмазать своему другу по роже, который решил, что дом Юнги — обитель и пристанище для несчастного омеги. Ему не хотелось этой свалившейся ответственности, не хотелось каждое утро просыпаться и думать за двоих. Война не сумела изменить его, как она это сделала практически со всеми в стране. Сердце и разум до сих пор принадлежали ему, и какой бы он ни был по своей натуре, Юнги не мог бросить Чимина на произвол судьбы. Да и о чём шла речь: за стенами этого коттеджа, как и везде, сновали солдаты, прочесывая территорию двадцать четыре часа в сутки. Юнги чувствовал, как Намджун пытался сковывать его в четырех стенах и контролировать его жизнь. А теперь, и без того обрамленная тяжелым обстоятельством под названием «Ким, мать его, Намджун» жизнь Юнги превратилась в ещё большую опасность. Но как только он закрыл глаза, увидел мальчика-ромашку, крепко спящего под теплыми лучами солнца в его доме, и пульс Юнги начал замедляться, приходя в норму. Это бесконечное спокойствие, этот прекрасный запах цветов, напоминающий лето, этот мелодичный и мягкий голос, проносящийся как легкий теплый ветерок. Зима и лето встретились, чтобы станцевать самый чувственный вальс. Ощутив, каково это, быть рядом с кем-то таким, как Чимин, Юнги осознал одну вещь: он потерял свое прежнее спокойствие в одиночестве и теперь готов встретиться с постоянным волнением за чужую жизнь.       Звук посуды, которую выставлял на стол Доён, и запах только-только приготовленных на завтрак салатов распространились на два этажа. Помощник, как ни в чём не бывало, выполнял свои обязанности, несмотря на вчерашнее ругательство господина в его сторону.       — Ты вколол сыворотку? — сухо произнёс Юнги, вытирая полотенцем мокрые после душа волосы и шаркая по полу домашними тапочками. Он откинул ткань себе на плечи и принялся пить свежесваренный эспрессо, с удовольствием вдыхая аромат кофе.       — Да, господин, Чимин сейчас спит, как вы и говорили, он должен проспать эти сутки, — повернув к нему голову, ответил Доён, накладывая для него чашу горячего риса.       — Всё должно идти по протоколу, — хрипло кинул Юнги, протерев ладонью лицо, чтобы стереть остатки сна. Он глянул на наручные часы: пять двадцать, а значит, Чонгук уже должен заканчивать дежурство. Юнги хотел поскорее узнать, чем закончился погром в доме Хосока помимо того, что Тэхёна отвезли в реанимацию, но он уже находился в состоянии нормы, а прошло лишь пару дней, и это заставляло задуматься, почему.       Через пару минут Доён расставил закуски и гарнир на столе и бесшумно покинул столовую, оставив Юнги в тишине. Его рука машинально потянулась к месту, где обычно лежали сигареты и стояла пепельница, но, ничего не нащупав, он вспомнил, что перестал курить в доме. Он поднял взгляд на свежий букет ромашек и выдернул из него лепесток, как вдруг завибрировал мобильный.       — Сдавай свои игрушки на хранение и езжай к реке Хан, покурим, — пробубнил Юнги звонящему и сёрбнул из чашки любимый напиток, а после скинул звонок, а затем встал из-за стола, торопясь на место встречи.       Спускаясь по длиннющей лестнице, Юнги заметил сидящего на бетонном ограждении Чонгука. Вот уже который год они встречались у тускло светящего фонаря возле прогулочной дорожки, которую за ночь замело снегом. Юнги тяжко выдохнул, наконец дойдя до самого низа, и уселся рядом с другом, поправляя свой шарф. Чонгук выглядел мрачным и безжизненным, вероятно, уставшим после только что закончившихся суток дежурства.       — «Мальборо» или «Винстон»? — предложил Юнги, протягивая пачки.       Тишина и только изредка проезжающие по мосту машины вдали были их компанией каждое такое утро. Чонгук молча вытянул сигарету, чиркнул зажигалкой и закурил, глубоко вдохнув никотиновый дым. Он поднял голову чуть выше, наблюдая за птицами, кружащими в разных участках над рекой.       — Как он? — тускло спросил он, избегая взгляда друга.       — Лучше, чем Сынвон, — кинул Юнги, показывая свою злобу и язвительность, желая довести Чонгука до нервного срыва, отпиздить его, вбить ему остатки мозга обратно в череп, но всё, что он мог, — это использовать моральное удушье.       Чонгук сжал зубы, стерпев удар по своей совести на отлично.       — Да знаю, что я мразь, на вопрос ответь, сукин ты сын, — спокойно лавировал Чонгук, сделав очередную затяжку и кашлянув: воздух в этот день изрядно морозный.       — Скоро поправится, но явно не оправится, — прошепелявил Юнги и наконец зажёг свою сигарету. — Ты слишком поздно понял это, Чонгук. А малый из Новона, ты знал? Его тогда не поймали, как я думаю.       — Не поймали, — подтвердил Чонгук, положив одну ногу на другую. — Он сбежал от меня, — коротко ответил Чонгук, вспомнив фотографию в том доме, на которую тогда смотрел.       — Боженька ещё тогда пытался его от тебя уберечь, — язвительно пошутил Юнги, сунув руки в карманы теплого пальто. — И давно ты это вспомнил?       — Да вот, прямо сейчас и вспомнил. Один мужчина перед смертью назвал его Тэ, то есть Тэхён, — тихо произнёс Чонгук, ощутив не столько шок, сколько неиссякаемую ненависть к себе, которая никогда не была его спутницей. Безжалостный, бессердечный — вот каким он стал, но почему-то сейчас сердце сжималось и разжималось с невероятным трудом.       Чонгук решил, что не станет рассказывать никому об этом, и уж тем более Тэхёну. Он с нажимом потёр лицо, пытаясь откинуть сжирающие его мысли.       — Бедный мальчик, не повезло по жизни, так ещё и истинный вляпался в кусок дерьма, — словно сам себе промямлил Юнги, выкидывая окурок перед собой. — Намджун уже связывался с тобой?       — Нет, но я уверен: в скором времени позовут на ковёр, — Чонгук по старинке затушил бычок о подошву берцев и положил его на бетон.       — Я бы не смог больше спать как человек на твоём месте, — подумалось мне, — но потом я вспомнил, что ты не человек, и… — Юнги не успел закончить, как его перебили.       — Да заткнись ты, тошно уже от тебя.       — Не от меня тебе тошно, друг мой, а от самого себя, — по-философски ответил тот, — ты хоть узнал, чьего омегу мне подсунул?       Чонгук утопал в собственной темноте и чувствовал, как зверь, сидящий в клетке его души, шумел цепями. Кричащий и плачущий Тэхён не выходил из его головы, и это стало последним, что он помнил перед тем, как надругался над этим несчастным омегой.       — Видимо, Сокджин знает кое-что о приближённых своего муженька, потому что Чимин — истинный Сухо, — сонно выдавил из себя он, слушая, как оттаявшая река шумела в быстром течении.       — Ким Джунмён? Ты гонишь? — речь шла о племяннике Намджуна, который вот-вот должен был вернуться с фронта. — Истинные, интересно, — огрызнулся Юнги, достав вторую сигарету и тут же закурив.       — Тебе нужно серьёзно поговорить с Джином, потому что мы даже не знаем, чего ожидать, когда Сухо вернётся, так как, по всей видимости, ни Сухо, ни Чимин не в курсе об истинности. Может, это вообще чушь собачья, но тогда зачем Джину меня об этом просить?       — Блять, это какая-то хрень, я не понимаю уже нихренашеньки просто, — процедил Юнги, потирая глаза, — но вот сдаётся мне, Намджун тоже что-то знает, иначе зачем ещё ему приходить в мой дом и угрожать?       — А может, он не забрал его, потому что это не так уж и важно, по крайней мере сейчас, — сделал вывод Чонгук, — и заберёт потом?       — Ладно, я поговорю с Джином, сами мы можем гадать хоть на кофейной гуще и ничего не нагадаем, — Юнги повернул голову к другу, осматривая уставшее, расслабленное тело, состоящее, казалось бы, из одних мышц.       Чонгук вырос самым высоким альфой, которых только видел Юнги. Он как-то даже делал сортировку пациентов по росту в электронных медкартах, чтобы убедиться в этом. Бронежилет слегка выпирал из-под чёрного бушлата, создавая ощущение громоздкости.       — Ты забрал Тэхёна, а что дальше-то делать с ним будешь? — с интересом спросил Юнги, делая последнюю затяжку. Поднявшийся ветер растрепал волосы, и он спрятал нос под шарф.       — Ничего, поставлю на полку, как трофей, — равнодушно ляпнул Чонгук, не понимая, что хотелось услышать от него другу.       Однако он и правда не задумывался о том, как потом будет находиться рядом с омегой, которого искалечил. Навряд ли Тэхён захочет с ним заговорить после такого, не говоря уже о том, чтобы жить под одной крышей. Отходняк после гона до сих пор не пропал. Чувство полного эмоционального опустошения заполонило всё альфье нутро. Он уже второй раз не смог сдержаться от манящего запаха омеги, только Сынвон, про которого в очередной раз упомянул Юнги, не был истинным. Чонгук навсегда закопал свои эмоции и чувства после смерти парня, которому он в порыве прокусил шею. Ничего не помнящий наутро альфа проснулся на кровавых простынях, и едва дыхание Сынвона прекратилось, Чонгук перестал дышать вместе с ним. И только Юнги он разрешал упоминать имя омеги, который заставил его первый раз влюбиться.       — Я бы на твоём месте держал бы его подальше от себя. Знаешь, я рад, что ты пытался бороться. Чанёль в больнице мне успел рассказать, что малый сам попёрся к тебе, хоть ты его и прогонял. Тоже, блин, вата вместо мозгов, дурень, теперь вот валяется на койке, — с грустью выдохнул Юнги, надавив кулаком на плечо Чонгука, тем самым сделав попытку его ободрить. — Ну, пойдём, хоть поспишь, а то выглядишь как сваренная сосиска, — позвал он друга и направился к лестнице.

***

      В этот же день Сокджина ожидала первая операция в его жизни. Он, мечась из угла в угол просторной палаты, ждал, когда же за ним придут. Его аккуратненькое личико порозовело от волнения, а маленькие тонкие пальчики то и дело перебирали ворот больничной рубашки. Чтобы скрыть от мужа предстоящую операцию, ему пришлось соврать, что он на очередном плановом осмотре. Мин Юнги понимал, что Ким Намджун не даст ни одному лезвию дотронуться до кожи его супруга, и пришлось придумать хитрый план. Опухоль находилась в родовом канале, и малейшая ошибка могла оставить омегу окончательно бесплодным, чего главный командор боялся больше всего.       Помимо устрашающих картин кровавых скальпелей, подкинутых фантазией, Сокджин думал о том, что чувствовал себя виноватым перед мальчишкой, которого он видел с Юнги вчера поздним вечером. Намджун — тот самый альфа, который перемешает всю таблицу Менделеева ради того, чтобы получить необходимый ему результат. Сокджин встал посреди комнаты и тяжело вздохнул, пытаясь выкинуть из головы мысль о том, что мужу не столько важен он сам, сколько нерождённый ребёнок. Бесконечная череда капельниц, анализов, попыток выяснить, что же в Сокджине не так, вытянули из него жажду жить.       Он очень интересовался написанным исследованием Юнги — «Теория природного закона об истинности». Эта тема всегда занимала его любопытный ум, он видел в истинности очаровательную романтику, которая так переполняла его маленькое, ранимое сердце. Юнги писал о том, что феномен истинности имеет огромное значение в жизни альф и омег. В описанном законе уже всё предрешено: истинность создает пары сильных особей, запуская естественный отбор — основной фактор эволюции, в результате действия которого в популяции увеличивается число особей, обладающих более высокой силой и нужными в их среде мутациями. Юнги также считал, что организм может под воздействием истинности полностью исключить возможность зачатия между неистинными, и Сокджин находил в этих страницах собственную ситуацию, но никак не мог подтвердить догадки. Что, если всё, через что ему пришлось пройти, было зря? Что, если он не подходит Намджуну настолько? Госпожа природа наделила его той особенностью, от которой он страдал, находясь не с тем мужчиной.       Столько свободного времени Сокджин провёл в размышлениях, что приходил к тысячам различных выводов, и каждый раз в страхе мотал головой и повторял про себя шёпотом одни и те же слова: «Я люблю его, и он любит меня. Люблю… люблю ведь?». Полностью запутаться и погрузиться в пучину мрака и отчаяния не давал ему лечащий доктор, став ему другом и бесконечной поддержкой. Сокджин ценил Юнги, ведь никто не пытался его понять столько рьяно, как этот альфа, о котором знал лишь через авторские рукописи медицинских исследований.       Вдруг дверь распахнулась, заставив Сокджина дёрнуться и вынырнуть из своих мыслей. Он окинул взглядом врача, стоявшего в проёме, и нервно облизал губы, боясь ступить вперёд.       — Господин Хо, — почти шёпотом произнёс Сокджин, коротко поклонившись и нервно вытирая ладони о хлопковые больничные штаны.       — Нам пора, поторопитесь, — бесцеремонно и сухо ответил этот высокий альфа, развернувшись в сторону длинного больничного коридора, в котором не было ни души.       Сокджин осторожно шагал следом за мужчиной в белом халате, почувствовав, как его сердце разрывается от страха, и, не сумев сдержаться, проронил несколько слёз, опустив голову. Рядом не оказалось никого, кого бы он хотел видеть сейчас, в момент, когда каждому человеку нужна поддержка. Дверь в операционную распахнулась, и необъятное море света из окон осветило Сокджина, заставив остановиться и поднять взгляд.       — Хён, ты здесь, — дрожащим от слёз голосом произнёс он, быстрыми шажками приблизившись к Юнги и тут же крепко обняв.       — А где же мне ещё быть, Джин-и? — с усмешкой прошепелявил тот, стоявший слева от входа в операционную и, как обычно, жевавший сигарету. Он аккуратно взъерошил омеге копну светлых волос, дружелюбно приветствуя. Юнги хотел задать вопрос, о котором они говорили с Чонгуком с утра, но не стал этого делать в такой момент.       — Я думал, ты не придёшь, — обеспокоенно протараторил Сокджин, тихо всхлипнув, а затем, застеснявшись своих эмоций, шустро вытер слёзы и прочистил горло, следом похлопав себя по щекам.       Юнги, тяжело вздохнув, присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз омеги, и положил свою тяжёлую ладонь на его плечо.       — Когда сирень плачет, весь мир содрогается от печали, — прошептал он, вытирая снова пробившиеся слезинки на фарфоровом личике, — а птицы поют реквием по скрывшемуся в тёмных тучах солнцу. Не плачь, не заставляй тучи сгущаться, — закончил он, произнеся последние слова покойного отца Сокджина.       Омега сжал маленький кулачок и взглянул на операционный стол, холод от которого он ощущал на расстоянии. Он больше не боялся уснуть, ему хотелось поскорее проснуться.       Где очнуться: в раю или в этой мрачной жизни? — он колебался ответить самому себе. Сомкнув губы, он поклонился Юнги и прошёл вглубь операционной, и звук закрывшейся двери вышиб все блуждающие мысли из его беспокойной головы.