Resistance

      Утро Чимин встретил с неконтролируемым позывом тошноты. Ещё толком не раскрыв сонных глаз, он сносил всё, что успел увидеть на своём пути, выругиваясь про себя матными словами. Стопка медицинских томов, которые он тайком стянул из кабинета Юнги, попалась под ноги, заставляя зашипеть от боли в пальцах. Чимин, сморщившись от противного жжения в гортани и закрыв рот ладонью, выбежал. Стук голых пяток по прохладному ламинату эхом разносился из спальни до ванной и стих, когда дверь с грохотом захлопнулась.       Он сбился со счёта, какой день подряд это происходит. Тошнота и рвота сменяли друг друга вот уже на протяжении недели. И каждое утро, когда Чимин выпрямлялся над раковиной после умывания и видел своё бледное, истощавшее личико, беспокойство вонзалось ему в сердце.       Таким стало начало его родительского пути, но кроме страха, порой, Чимин не мог ни о чём думать. В Доме Милости, когда он ещё там числился, на лекциях он внимал всеми человеческими чувствами всё то, что диктовалось: ребёнок — наивысшее счастье, наилучшее вознаграждение и единая цель всей нации. Попасть к мужу — знамение начала правильной семейной жизни, к которой каждый омега должен стремиться, и это недвижимая истина. Семейное счастье всегда представлялось Чимину распускающимся цветком сакуры, тёплым летним рассветом. Так чего же он сейчас боялся? Казалось, всё было на своих местах.       В моменты, когда тело потряхивало от волнения, он вспоминал отца и папу, стоявших на крыльце дома и провожавших сына к будущему супругу. Они обещали, что с ним всё будет хорошо, только бы сын всегда делал то, что ему скажут руководители Дома. Их лёгкие улыбки постоянно всплывали у Чимина в голове, и он успокаивался, ведь уповал на их последние указания о том, чтобы он был послушным. И он верил, что если делать всё, чему учили, и всё, о чём наставляли, то хорошее непременно сбудется.       Однако Чимин, думавший, что и правда оказался у того самого будущего супруга, к которому его отправили родители, не ведал настоящей правды. Он так и не оказался с человеком, который предначертан ему судьбой.       В тот день, когда за ним приехали из Дома Милости, Чимин спустился в гостевую комнату, и никто не дал ему времени на раздумья. В отличие от него самого, родители уже были готовы к этому визиту. За два года, в течение которых родителям удалось изолировать единственного сына от общества, они пытались свыкнуться с тем, что этот день настанет. День, когда Чимин уедет из дома к альфе, и даже отсрочив это событие подкупами правительства, семья должна была так или иначе расстаться со своим чадом. Всё, о чём только можно было договориться, стороны обусловились. Выбрали подходящего альфу, который должен был оказаться истинным, дату отъезда и редкую возможность связи. Но всё пошло наперекосяк. Чимин, знать не знавший, что его отправили не к тому, вёл себя соответствующе, как учили. Он не задавался вопросами о том, чего хотелось ему на самом деле, хотел ли он посвятить свою жизнь детям от такого альфы, как Мин Юнги. Его лихо окунули с головой в последствия и не удосужились спросить о настоящих желаниях. Но Чимин откладывал эти назойливые мысли на чердак своего сознания, чтобы разобраться с ними позже, если только это позже для него успеет наступить.       Маленькое, впервые постигшее нотки влечения сердце готово было выпрыгивать из груди всякий раз, когда Юнги заходил к Чимину в спальню и подпирал одеяло. Хотелось ли ему думать о мирских проблемах? Отнюдь. Чимин тешил в сердце надежду на любовь, и только она скрывала его от невзгод, ложилась пеленой на щенячьи глазки и пела сладкие дифирамбы во имя своё. Любовь. Пусть только Юнги его полюбит, и Чимин будет готов на всё, на всё ради своего спасителя. Он уже чтил себя будущим супругом Мин Юнги и, видя хорошее к себе отношение, не сомневался в этом.       Выходя по утру на завтрак, Чимин каждый раз, как в первый, улыбался стоящим на столе ромашкам. Откуда бы им взяться зимой, но, видимо, для Юнги ничто не преграда, и от этого розовели пухловатые щечки. Юнги некоторыми чертами характера походил на сдержанного отца Чимина, и эта их схожесть только больше подкрепляла интуицию и мысли о том, что альфа — прекрасная тихая гавань любви. Чимин искал в Юнги только лишь положительное и вовсе не замечал того, что тот оставался сдержанным в чувствах, которых он так желал. Он видел в этом альфе своё будущее, и ничто, казалось, не могло переубедить хрупкое юношеское сердце.       Воспитание, которое заложили в Чимина, проскользнуло лишь при их первой встрече. Папа всегда говорил, что к мужу нужно почтительно обращаться, не пререкаться и, не дай бог, с ним спорить. Так было заведено в их семье: отца все звали на «вы», никто не смел оспаривать его решения, и, в общем, Чимину не на что было жаловаться. Он получал отличное образование, в доме находились слуги, а многие его желания исполнялись, но всегда преподносились как подарок в честь какого-либо события или семейного празднества, чтобы не взращивать в сыне неподходящие черты. Отец всегда казался строгим. Чимин редко когда мог сесть и поболтать с ним рядом, ведь тот всё свободное время уделял работе. Но он однозначно мог назвать свою семью крепкой, ведь смыслу этого слова придавалось много значения: сначала семья, а потом уже всё остальное. Такая иерархия всегда царила в доме Чимина, и он сам не видел никакого другого варианта и для своей будущей семьи.       После тщетных попыток привести себя в порядок Чимин выполз из ванной, и Доён уже ждал его снаружи, молча записывая все внешние изменения замученного, а затем измерял сантиметром талию. День за днём велось беспрерывное наблюдение за омегой во всех сферах его жизни. В проводимом эксперименте было важна каждая деталь, которая появлялась или исчезала, все симптомы и показатели в неокрепшем теле. Сегодня утренняя рутина дополнилась тем, что Чимин скромно протянул Доёну тест на беременность, покраснев от стыда и отвернув голову в сторону. Неловко было даже просто держать эту вещь в руке, которая напоминала о близости с альфой. Тем мужчиной, который пах вкусным, манящим цитрусом и который так нежно и осторожно обходился с ним в постели. Всякая мелкая мысль об оголённом теле красиво сложенного, крепкого альфы понуждала сердце Чимина стучать до одури, так, чтобы отдавало в висках, и вместе с тем потеть нежные ладошки.       — Две яркие и чёткие полоски, — сухо резюмировал Доён, чиркая ручкой в ежедневнике и не замечая, как от шока омега разинул рот.       — Две…       Чимин всё понимал изначально, с первого дня, как его стало мутить и выворачивать. Но теперь, когда витавшее в воздухе переживание оправдалось, сердце отстукивало с небывалой силой. Из-за скачущих в разные углы сознания мыслей он не заметил, как Доён взял из его пальца кровь на анализ, предварительно простерилизовав участок кожи. Чимин так и не понял, что дала сыворотка, которую вкололи ему несколько недель назад, кроме бесконечных позывов очистить желудок и прочих неприятных симптомов. Да, он странно чувствовал себя: то знобило, то бросало в жар, то слабость накрывала с головой, но пока инъекция не показывала себя с критически плохой стороны. Думать о худшем, когда в тебе зародилась жизнь, совершенно ему не нравилось, поэтому он проводил свои дни лишь с приятным, щекочущим волнением. Он подмечал также и то, что слабость всё сильнее одолевала его с каждым днём, будто силы испарялись в ту же минуту, как накапливались. Смотрясь в зеркало, Чимин замечал проступающую бледность кожи и слегка заметные синяки под глазами, и это несмотря на то, что ел он с ужасающим аппетитом, но в весе практически не прибавлял. Несколько раз, сидя в спальне или гостиной, Чимин засыпал, а когда просыпался, не мог вспомнить, как давно он ушёл в дрёму. Бывало и так, но Доёну он это не рассказывал, что порой и на ходу засыпал, но от лёгкого удара о стену приходил в себя.       Распорядок дня, который приходилось соблюдать Чимину, был подготовлен и расписан самым тщательным образом, с учётом всех необходимостей будущему роженику. В него входила обязательная получасовая прогулка на свежем воздухе, приём природных витаминов в виде фруктов и овощей, тёплая ванна с морской солью и короткая физическая нагрузка. Вечера Чимин проводил наедине с книгами у себя в спальне и не ложился до тех пор, пока не услышит звук открывающейся входной двери. А бывало, что Юнги приезжал домой под самое утро, и Чимин так и засыпал в обнимку с медицинскими исследованиями, не дождавшись альфы в те вечера, когда слабость не мучила его.

***

      — Господин, мальчик с каждым днём теряет показатели нормы, его организм явно не справляется с сывороткой, плод растёт слишком быстро и потребляет уйму ресурсов, — тихо отрапортовал Доён в кабинете утром, держа стопку медицинских бумаг.       Юнги в задумчивости сидел за письменным столом, подперев руками подбородок. Сыворотка работала, но неожиданно опасно. Её рецепт вынашивался год, и всё равно приложенных усилий оказалось недостаточно, чтобы получить идеальную пилюлю. Плод, зародившийся около месяца назад, должен был быть размером с маковое семечко, но рост превышал настолько, как если бы беременность была на восьмой неделе. Организм отдавал буквально всё, чтобы взращивать такое. Юнги подмечал, что дело скорее не в размере зародыша, а в скорости его развития. Такая формула сыворотки, пусть и даст нужный эффект, но кто справится, чтобы выносить ребёнка в таком темпе? Есть ли в этом смысл, если омега затратит неимоверное количество минералов и витаминов, и для восстановления понадобится намного больше, чем год? К чему же дальше придет наука, как не к пичканью омег витаминной смесью. Казалось бы, круг замкнулся, и можно продолжать, но наблюдение за исследованием только началось.       — Рассчитай необходимое количество лекарств, я согласую. Он должен поправиться, — с еле слышимым волнением ответил Юнги, раздумывавший над угрозой выкидыша. Если органы не выдержат — дело дрянь.       — Господин, ещё кое-что, — сглотнув, добавил Доён. — Мальчик просил навестить Ким Тэхёна, но я думаю, поездка в его положении будет некстати.       — Беременность не болезнь, — самоуверенно резанул Юнги с присущей ему шепелявостью, которая от злости проявлялась только сильнее.       Отгоняя свои же мысли о неприятном, он и правда хотел, чтобы беременность его омеги не стала болезнью, но как будто проклял. Юнги практически не мог ни о чём думать, кроме как о том, что привело бы здоровье Чимина в порядок. Он же, блять, один из самых умных людей Намхана, и если что-то пойдёт не так, Юнги себе не простит. Если будет нужно, забудет, что такое сон, пусть даже и сейчас в его жизни не то чтобы его было много. Но он всё исправит, ведь сам же и подставил себя под удар, впустив мальчика-ромашку в свой дом. Сам вырыл себе яму, когда не смог сопротивляться симпатии к лучистому созданию.       Юнги тяжело выдохнул и резко вышел из-за стола, пытаясь обуздать свою нервозность. Увидеть личико спящего омеги, который каждый раз успокаивал бурлящий вулкан в альфьем сердце, — всё, что сейчас могло ему помочь.       Доён, не привыкший видеть своего хозяина в таком нестабильном состоянии, вслух ойкнул, пропуская рвущегося вперёд Юнги. В последнее время он отмечал за ним необычайные для него поступки и эмоциональность, но не мог не радоваться.       В коридоре Юнги неосознанно сбавил темп, стараясь ступать как можно тише, и, дойдя до спальни омеги, уже оказался окружён дымкой интересного запаха, похожего на кардамон, переплетающийся с ромашкой. Бьющая в нос новизна вынудила его растерянно нахмуриться. Это открытие заставило его оцепенеть от осознания, что незнакомый запах, струящийся из приоткрытой двери, был запахом его собственного сына. Сила, рвущаяся наружу от переизбытка эмоций, лёгким шлейфом окружила Юнги, наполняя коридор приторным запахом цитруса. Он, не сумев сдержаться, вдохнул и почувствовал, с какой же предательской дрожью смог выдохнуть. Этот момент, пробежавший мурашками по телу, отпечатался на всю жизнь в закромах бессознательного, и Юнги ощутил, как сердце отбивалось в рёбрах. Его рука так и замерла на ручке, но шелест постельного белья наконец выудил его из собственных мыслей. Он осторожно приоткрыл дверь и слегка сощурился от падающего света зимнего солнца. Взгляд тут же упал на спящего Чимина, посильнее укутавшегося в одеяло. Как вкопанный, Юнги стоял и не мог отвести глаз. В эти секунды он проклинал себя за всё, что этот прекрасный омега успел вытерпеть, и за всё то, что ещё предстояло. Его ноша — одно огромное ничто по сравнению с той ношей, которую Юнги взвалил на чудесное создание, ютившееся в этой комнатке. Он чувствовал ответственность за присутствие в его доме омеги, но вот эта гора на плечах увеличилась вдвое, потому что теперь в этом мире их трое.       Чимин смог заинтересовать Юнги своим чистым и наивным взглядом, кокетливой улыбкой и детской искренностью. В тех обстоятельствах, в которых пребывал Юнги, не было места искренности и чистоте, всё здесь было запятнано кровью и бесчестием. Он даже не заметил, как стал радоваться в душе мелодичному голосу, когда тишина была его верной подругой. Как стал радоваться непривычным для него ромашкам, как перестал курить в доме и как следил за комнатной температурой, ведь он уже был не один. Не одинок.       — Чимин, — тихо позвал Юнги, зайдя в комнату практически бесшумно. — Давай прогуляемся вместе сегодня?       Макушка, вылезшая из-под одеяла, заставила его сдержанно ухмыльнуться. Чимин, давно не спавший и прекрасно чувствовавший присутствие Юнги, дрожал от волнения под слоем тёплых тканей. Чего-то такого он ждал с самых первых дней, как сюда попал, и вот, казалось, замкнутый и закрытый в себе альфа начал к нему привыкать.       — С тобой вместе? Правда? — с нескрываемой радостью прошептал Чимин, выныривая из одеяла до плеч. — Но разве тебе не нужно ехать в больницу?       — Я думаю, в моём графике без выходных я могу нарисовать себе один, — с улыбкой ответил Юнги, опершись боком о дверь.       Он знал, что бесконечно держаться на расстоянии не получится, и что оставлять омегу наедине с одиночеством — затея очень плохая, но больше всего сейчас он думал о том, что имя «Чимин» всё чаще появляется у него в голове. Сонный, улыбающийся, искренний. Сопротивляться обжигающим душу искрам становилось изнурительно.

***

      Юнги, размешивая кусочек сахара в чашке горячего американо, направился в сторону дивана. Отпивая на ходу, он вчитывался в последние анализы Чимина, приехавшие из лаборатории. Остановившись, он потёр глаза. Цифры прыгали перед глазами: лейкоциты — выше нормы, анемия усиливается, минерализация костей снижена. Юнги, нервно выдохнув, со злобой поставил чашку на журнальный столик, даже не заметив, как по краю потекла капля чёрного кофе.       Он устал. Устал быть врачом, устал быть исследователем, устал быть кем-то, кто больше не может позволить себе ошибок. Но к чему столько знаний, будь он хоть награждён Нобелевской премией, какая, к чёрту, разница, если даже собственный омега, который был вынужден по велению судьбы оказаться с ним рядом, медленно угасал у него на глазах? Омега, который ворвался в его дом, как весенний ветер, распахнувший окна. Сыворотка, может, и сработала, но в этой отвратительной Юнги погоне за результатом он потерял понятие моральной этики. Он сдерёт с себя семь шкур, как только выберется из замкнутого круга обязательств политикам, которые связали ему руки. Юнги, с психами бросив на стол распечатки анализов, плюхнулся на диван, недовольно цокнув. Он пытался напрячься до максимума и просчитать план того, как укрепить организм, как стабилизировать рост плода, как сохранить Чимина. Как уберечь того, кто внезапно стал для него не просто омегой. Он сделает всё, чтобы остановить грёбаных политиканов. И, быть может, в этом холодном, безжалостном мире, где омега был лишь пешкой, а врач — инструментом, кто-то всё же отважится стать человеком. Кто-то возьмёт оружие и встанет во главе протеста, и Юнги, без раздумий, взял внутри себя это ружьё.

***

      Чимин, чувствуя небывалый прилив сил, приводил себя в порядок и, не сумев скрыть своей радости, без остановки улыбался, теша внутри себя тёплое чувство романтики. Он стоял у комода, выбирая из нескольких образов на выход. Получив жёсткое распоряжение ни в коем случае не выходить из дома, он от скуки заказывал одежду в интернет-магазинах, и карточка Юнги любезно оплачивала корзину. Надев базовые вещи, Чимин крутился у зеркала, внимательно рассматривая свою фигуру и ткани, которые он тщательно поправлял на плечах и бёдрах. Сегодня по вкусу пришёлся белый кашемировый свитер, широкие светлые джинсы и носочки с ромашкой, которые Юнги подложил в коробку заказа от себя. Понять это не составило труда: лёгкий отголосок цитруса сдал альфу с потрохами, и теперь Чимин был вне себя от счастья в этом образе с ромашковыми носками. Он приблизился к зеркалу, чтобы поправить прядки светлых волос, и резко повернул голову, когда услышал топот на лестнице. По отсутствию запаха Чимин понял, что это не Юнги, и через несколько секунд дверь открылась.       — Господин ждёт в машине, ты готов? — суетливо пробубнил Доён, с самого утра разъезжавший по делам вместо Юнги.       — Да, сейчас, — с милой улыбкой ответил Чимин, переживая из-за предстоящей поездки пуще прежнего.       Он взял с полки специальное масло, усиливавшее естественный запах, выдавил капельку и нанёс на заднюю часть шеи, за ушами, а остатки втёр в копну волос. Выдохнув, он направился к выходу из комнаты и спустился вслед за Доёном.

***

      Юнги за время приготовлений омеги успел выехать из гаража и нагреть авто. На такое мероприятие он не собирался уже давно и по частицам собирал у себя в голове, что могло бы понадобиться Чимину в дороге. Он поставил термостакан с чаем в держатель, убрал из машины ароматизатор, который мог бы спровоцировать у беременного тошноту, подложил грелку, на всякий случай кинул на заднее сиденье плед. Юнги заставил себя не курить перед поездкой, чтобы не вонять на весь салон «Мальборо», и за такое усилие он себя ещё отблагодарит.       Повернув голову вправо, он заметил, как Доён провожает Чимина до машины, и сглотнул, когда увидел омегу, светившегося радостью. Он мысленно ударил себя по лбу, когда почувствовал, что его сила вышла наружу и запах усилился. В этом крошечном моменте он впервые обомлел настолько, что перестал контролировать себя полностью. Красота, приближавшаяся к нему навстречу, радовала глаз, и Юнги быстро проморгал и отвернулся, чтобы собраться. Доён открыл дверь на переднее пассажирское место, и Юнги окутал шлейф свежей ромашки, последние нотки которого отзывались кардамоном.       — Пристёгивайся, — почти шёпотом произнёс Юнги, когда Доён захлопнул дверь и ушёл в дом.       — Конечно, — Чимин потянул ремень, который давался ему с трудом, и пытался воткнуть его в замок, но сил не хватало.       Он неловко улыбнулся.       Юнги резко приблизился, чтобы потянуть ремень, и, уложив свою ладонь на ладонь Чимина, с легкостью вставил ключ ремня в замок. Он поднял на омегу расслабленный взгляд, отметив залитые румянцем щёки, и поправил лацкан чужого пальто, завернувшегося из-за суетливых движений.       Попытавшись отвлечься от волнения, охватившего всё тело, Чимин спросил:       — Куда мы поедем? — он, довольствуясь ярким ароматом цитруса, старался не смотреть в глаза Юнги, чтобы не выдавать искорки во взгляде.       — В музей, — шепеляво ответил Юнги, выруливая на дорогу. Он запустил плеер, и в салоне тихо заиграл Joji, высвеченный на цифровой панели.       Чимин, радуясь, что альфа не стал заводить разговоров, большую часть пути рассматривал улицы, которых не видел годами. Сидя в золотой клетке родителей, он ужасно соскучился по миру, который окружал его, и не мог не налюбоваться улицами. В его памяти ожили картинки, и он представлял снующий народ, толпы у светофоров и ругающихся водителей на перекрёстках. Но теперь дороги были пусты, и по ним изредка ходили пары солдат и проезжали чёрные микроавтобусы, заставляя Чимина загрустить и опустить голову. Юнги учтиво предложил ему выпить чай, и тот попивал напиток до конца дороги, без прежнего удовольствия смотря в лобовое стекло. Он уже не знал, где находился. Его ли это город и дома, его ли семья была здесь всё это время?       — Приехали, — с хрипотцой произнёс Юнги, медленно подъезжая к крыльцу векового здания.