Resistance

      Юнги повёз Чимина в другой город, преодолев по заснеженным дорогам расстояние почти в триста километров и потратив около четырёх часов. Чимину ни разу не приходилось бывать в этой местности, прожив всю жизнь в Сеуле. Однако для Юнги эта земля — родина, что особенно проявлялось в его диалекте.       Дорожный знак местности «Тэгу́», который машина преодолела несколько десятков километров назад, заставил Юнги дышать свободнее. Один из самых крупных городов после Сеула, Пусана и Инчхона располагался в долине, окружённой невысокими горами. В течение всей своей истории Тэгу служил крупным транспортным узлом, поскольку находился на пересечении двух рек, что держало его в статусе культурного и торгового центра многие столетия.       Музей медицины Яннёнси, расположенный в Тэгу, имел интересный фасад, сочетающий стекло, камень и дерево, соединяя в себе современность и традиции. Большие стеклянные панели придавали зданию лёгкость и прозрачность, одновременно позволяя солнечному свету проникать внутрь. Крыша напоминала традиционные корейские — черепичные с плавными изгибами и широкими свесами, создавая визуальную связь с исторической архитектурой. Входная зона украшена деревянными балками и резьбой, напоминая о лекарственных лавках эпохи Чосон*. В те времена это было медицинское учреждение и одновременно крупный поставщик лечебных трав во всей Корее. Перед музеем располагался сад с лекарственными растениями, аккуратно разбитый в традиционном стиле, с табличками, рассказывающими о применении каждого куста или дерева.       — Музей медицины? — с усмешкой спросил Чимин, закрывая дверь автомобиля, после чего снимая с рук перчатки. Старинная надпись с названием заведения почти сразу бросилась в глаза. — Ты вышел из больницы, а больница из тебя нет, — шутливо пробормотал он, сталкиваясь с Юнги взглядами и пряча кончик носа в шарф.       Погода была в самый раз: лёгкий ветерок и безоблачное солнечное небо располагали к прогулкам, и Чимин весь светился от предвкушения. Прядки его волос слегка колыхались, а цвет янтарных глаз казался практически золотым от падающих лучей.       — Что ж, если тебе не нравится, мы можем вернуться, — Юнги, выйдя из машины, остановился у дверцы и приподнял одну бровь, наблюдая за тем, как его омега нервно замотал головой. Мальчишка напоминал божий одуванчик, и наблюдать за его поведением доставляло некое удовольствие и радость. Не обременённый ужасами, которые удосужилось носить в себе Юнги, не знающий кошмаров. И он не хотел допускать обратного, не хотел, чтобы Чимин узнал эти чувства, которыми был пропитан сам.       — Нет-нет! Мне нравится, что ты, я просто пошутил, глупо пошутил, — начал оправдываться Чимин, моментально краснея и размахивая маленькими ладошками.       Пусть что угодно, но лишь бы оказаться не в четырёх стенах. Тем более в таких местах он ни разу не был, хоть и рассчитывал на что-то более романтичное, чем просмотр склянок и скелетов. Он подумал о том, что чего-то такого точно не стоит ожидать от альфы, и усмехнулся собственным дурацким мыслям. Чимин заметил, что чувствовал себя в безопасности, как не чувствовал себя в лагере или в доме Юнги. Это место ощущалось совсем иначе, будто здесь никто не смотрит за ним, не следит за действиями, не ожидает нужного поведения. Он не видел патруль, которым были переполнены улицы Сеула, и чувствовал себя на свободе.       — Это не просто музей медицины, и сейчас ты в этом убедишься, — заинтриговал Юнги, останавливаясь возле Чимина. Он приложил ладонь к спине омеги, приглашая пройти во двор музея.       Привозить сюда омегу нельзя, ведь Тэгу — административный город, который использовался в Намхане для работы многих министерств и лабораторий. Здесь не располагались военные базы и напрочь отсутствовала жилая местность, и со стороны город казался призраком. Пустые дороги пугали только альфу, который вырос на этой земле и которому невыносимо больно смотреть на то, во что превратилась его отчизна.       Подойдя к крыльцу, слегка усыпанному снегом, Чимин начал осматривать стены и фурнитуру здания. Он отметил, что возраст постройки легко узнать по потёртым стенам и маленькой, местами поломанной деревянной лесенке, ведущей на террасу.       — Здесь прошло моё детство. Пока отец приезжал сюда по рабочим делам, мне приходилось рассматривать черепа и разнюхивать полынь или, например, женьшень. Он брал меня с собой и оставлял на несколько часов в компании врачей и фармацевтов, — начал Юнги, вдыхая мельком уловленные нотки ромашки, перебиваемые кардамоном. Ему невыносимо хотелось курить, и он то и дело нервно облизывал губы, пытаясь в мыслях увильнуть от наваждения. Юнги почувствовал, как его энергия и запах бесконтрольно исходили от него. Он резко помотал головой в попытке сосредоточиться на том, что за ослабшим мальчишкой нужно беспрерывно наблюдать, и сейчас совершенно не до проявления слабости. Юнги нервно выдохнул и поднял взгляд на Чимина.       — Тогда совсем неудивительно, что ты стал врачом, проведя здесь так много времени. Тебе нравилось? — дрожащим голосом спросил Чимин, поднимаясь на террасу и оглаживая деревянные перила кончиками пальцев.       Горький запах цитруса начал виться вокруг него, дразня мальчишеское самолюбие и заставляя сердце колотиться. Понимание того, что Мин Юнги с трудом контролировал свои феромоны из-за его присутствия, вскружило голову. Может, он и пытался казаться бесцветным и сдержанным, но его организм сдавал его буквально с потрохами, показывая, что на самом деле таилось внутри каменной оболочки, и это Чимин находил невероятным.       — Отнюдь. Я находил это невероятно скучным занятием, а запах растительности меня раздражал. Я чихал с такой силой, что поднималась пыль в ступках. Звук толчения цветков настолько приелся, что я сбегал от работников здешней аптеки. Но, как ты заметил, музей расположен на пригорке, — обогнав Чимина, Юнги приоткрыл ему дверь, и они оба вошли внутрь, — с которого я благополучно скатился по неосторожности, пока бежал, и сломал себе запястье.       Сущность альфы не давала забыть о себе, и это чертовски раздражало Юнги, который всеми силами старался не поддаваться ей. Ему хватало и того, что он подвергал Чимина собственному испытанию, и стать необузданным хищником, который видит в мальчишке только омежью плоть, казалось просто отвратительным.       — А что было дальше? — удерживая рассказ в голове, произнёс Чимин, вдыхая интересный запах здешних лекарственных трав.       Помещение даже внутри выглядело старинным, и только взглянув несколько дальше, уже можно было увидеть современный ремонт остальных помещений. Чимин сделал несколько маленьких шагов вперёд, с изумлением рассматривая портреты медицинских деятелей эпохи Чосон. Картины развесили по сторонам, словно аллею почёта, и мужчины в национальных костюмах смотрели на него со скучающим, будничным видом. Под каждым изображением прописывались должности врачевателей и их открытия, как, например: «Создатель публикации "Принципы и практика восточной медицины"», «Автор собрания рецептов для лечения местными травами» и несколько других.       — А дальше мне делали операцию, и я отошёл от наркоза раньше, чем следовало. То, что я увидел, было намного интереснее, чем пестиком толочь в ступке траву. Оказалось, что фармацевтическая деятельность — настоящий тухляк по сравнению с собиранием пазла из раздробленной кости и мастерским зашиванием тканей. Тогда-то я понял, где от меня пряталось всё веселье — в операционной. Правда, я чуть не обделался от боли, но, когда мне вкололи остатки местной анестезии, всё было не так уж и грустно.       Чимин остановился возле современного фотопортрета мужчины, висевшего в самом конце аллеи. «Мин Сонхун, признанный учёный в омегологической и генетической отрасли, первооткрыватель клеточной реакции, связанной с истинностью». Чимин нахмурился, найдя в чертах мужчины сильное сходство с внешностью Юнги, что навело его на некоторые мысли.       — Что за врачи такие, которые не смогли рассчитать необходимое количество препарата?       Чимин остановился у полотна с названием «Дворянский род врачевателей Тэгу». Заметив, что практически каждая строчка начиналась с фамилии Мин, он слегка приоткрыл рот от удивления. Семья Юнги занималась медициной целыми поколениями. Возможно, этот музей и основан был именно ею.       — Это был мой пьяный отец и ещё какой-то альфа, — коротко ответил Юнги, провожая Чимина в соседнее, более светлое помещение.       Здесь уже располагались тахты и кофейные столики для посетителей музея. Через панорамные окна можно было увидеть усыпанный снегом пейзаж ботанического сада внизу пригорка. Юнги расхаживал по помещению свободно, будто был знаком с каждой здешней песчинкой и травинкой.       — Подожди, что? Твой отец?       Услышав эту деталь, Чимину стало ещё интереснее, и он с нетерпением ждал продолжения истории, рассматривая лощину, в которую в детстве свалился Юнги. Чимин периодически поглядывал на последний портрет, который теперь не выходил из его головы. Он задумался о том, что в этих краях прошла большая часть жизни его альфы, который по счастливой случайности достался теперь ему. Породистый альфа из знатного некогда рода почётных медиков, а в настоящем — гений своего дела. Чимин с улыбкой задумался о том, почему такому заурядному омеге, как он, попался такой невероятный мужчина.       — В тот день у них был здесь разговор, и они успели напиться соджу так, что, чтобы оперировать запястье, им пришлось попотеть. Теперь, мне кажется, мой отец сделал бы то же самое: пьяным, с завязанными глазами и, возможно, стоя к пациенту спиной. Когда дело касалось операций, ему не было равных.       — Кажется, он стал твоим кумиром детства, — с улыбкой произнёс Чимин, потешаясь над странной историей. — Тогда это и правда не просто музей, а целое становление твоей личности, — с воодушевлением закончил он, присаживаясь на бежевую тахту.       После всего, что получилось увидеть и услышать, Чимин не мог воспринимать Юнги так, как раньше. Его переполняло восхищение и маленькая толика зависти. Он ведь сам ничего не умел. Он даже не знал, чем толком занимались его родители, постоянно скрывая сына от мира и от самих себя. Рядом с молодым учёным он почувствовал себя никчёмным неумехой. Юнги и его семья потратили свои жизни на развитие страны, совершив невероятный вклад. Чимин не знал, чем хотел бы увлекаться, на что потратить свою жизнь, кроме издавна ютившихся мыслей о детях. И теперь он растерялся. Он видел Юнги свободным, ведь тот уже реализовал себя, и у него впереди ещё столько времени, которое можно потратить на всё, что угодно. Разве Чимину место рядом с таким человеком?       — Держу пари, старик уже давно позади меня, но закончим говорить об этом. Теперь я хочу тебе кое-что показать, — Юнги кинул взгляд на Чимина, который казался ему невероятно беззаботным и расслабленным, но что-то тревожное проскакивало во взгляде. Ему пришло в голову, что мальчишке давно было пора куда-нибудь сходить, а из-за неиссякаемого количества дел в больнице он не мог уделить этому омеге должного внимания. Юнги поймал себя на мысли, что с появлением Чимина в его жизни тучи, бесконечно нависавшие над ним, начали расходиться, и маленькие лучи солнца, назойливо пробивавшиеся сквозь, согревали его замёрзшее сердце. Мальчишка стал для Юнги якорем, который уцепился за остатки жизни, за доброту, за веру, что человечность ещё осталась. С самого начала Чимин и был таким: чем-то большим, чем плоть, поражённая страхом и ненавистью. Чимин — живой пример существования любви и надежды, оплот веры в то, что у них ещё есть шанс всё вернуть. Он — его триггер, потому что Юнги решил, что не сможет смириться и уйти с поля битвы, потому что Чимин стал его точкой невозврата. Потому что теперь было что терять, было кого защищать.       Юнги протянул широкую ладонь. Увидев этот жест, Чимин от удивления замер. Слегка раскрасневшись, он поднял взгляд на безмятежное лицо альфы, пытаясь найти хоть толику эмоций, хотя бы процент от того, что он чувствовал сам. Он так хотел ухватиться за эту ладонь с осознанием, что его руку никогда не отпустят. Он боялся дать себе шанс сделать шаг вперёд и вместо того, чтобы оказаться в безопасности, упасть в бездонную яму. Сопротивляясь возникшим мыслям, Чимин неловко протянул свою ладошку, позволяя Юнги крепко обхватить её своей. Он не знал, как подать ему знак о том, что он переживал чувства, беспокойно колыхавшие его сердце: страх, одиночество, влюблённость. Если бы он мог вывалить на Юнги всё, что лежало на душе, но ещё страшнее было оказаться по-настоящему отвергнутым. Чимину казалось, что лучше проживать моменты без страшной правды, ведь всё и так шло неплохо. По крайней мере, пока.       Они зашли в маленькую, почти не освещённую комнатку с проектором на стене. Юнги учтиво помог Чимину снять верхнюю одежду, чувствуя взаимную неловкость от соприкосновений. В тишине они слышали прерывистое дыхание друг друга и, казалось, стук собственных сердец. Чимин опустил взгляд в пол, несколько смутившись проявлению чужой заботы, и позволил Юнги помочь ему. Интимная обстановка, которая случайно образовалась в помещении, заставила мальчишку покраснеть, стыдясь всплывших воспоминаний. Он почувствовал лёгкий шлейф цитруса и не сдержал довольную улыбку, тут же пытаясь её спрятать. Благодаря лёгкому свету проектора, Чимин смог рассмотреть Юнги, одетого довольно нетипично: рваные светло-голубые джинсы, высокие белые джорданы и клетчатая рубашка. Чимин, привыкший думать, что врачебный халат — это вторая кожа Юнги, отметил для себя, что тот выглядел так намного симпатичнее.       Бросив всю верхнюю одежду на спинку деревянного стула, Юнги поправил шарф на чужой шее и прочистил горло. Чувствуя, что чрезмерно сократил личную дистанцию, он поспешил усадить Чимина в одно из располагавшихся кресел, с осторожностью отпустив его ладонь, и подошёл к проигрывателю кассет. На старом стеллаже, располагавшемся возле, стояли коробочки с подписями на латинском и английском языках. Возможно, эта комната предполагалась как один из этапов экскурсии по музею, подумал Чимин, который заметил по всему периметру аккуратно расставленные стулья. «Sanguinem», «Ligamenta» и другие названия, которые он не смог перевести, перечислялись в большом количестве вдоль стены. Наконец, найдя нужную кассету, Юнги вставил её в проигрыватель, и на проекторе отобразилась непонятная для Чимина запись с хаотичным движением.       — То, что ты видишь, — это движение клеток, находившихся рядом друг с другом у истинных альфы и омеги, — нарушил тишину Юнги, — посмотри, как они тянутся друг к другу. Удивительно, правда? На самом деле, — он сделал паузу, — они делают это ежесекундно, но никогда не смогут соприкоснуться, до самого конца пытаясь в каком-то смысле примагнититься друг к другу.       В голове Чимина тут же всплыла надпись с фотопортрета. Он невольно улыбнулся, находя просмотр увиденного довольно романтичным. Это открытие сделал отец Юнги, и оно казалось юному зрителю просто невероятным. Истинность всё же не просто связующая нить, о которой чаще говорили как о мифе из-за её редкости. И это радовало мальчишку, ведь он верил, что и его ждёт истинный. Задумавшись об этом, он слегка замешкался: ведь с ним находился Мин Юнги, заботливый и учтивый альфа, и проскочившая мысль о другом человеке Чимину не понравилась, словно он захотел предать того, кто дал ему кров и безопасность. Он знал, что безусловно хотел бы почувствовать ту секунду, когда мурашки бегут табуном, когда природа поднимает зелёный флаг, когда от невероятного ощущения встречи двух истинных перехватывает дыхание, когда альфа, по воле вселенной связанный судьбой, поставит во главу своей жизни его, когда Чимин станет для кого-то всем, станет для кого-то миром, бесконечностью, единственным смыслом. Эта нерушимая связь, о которой мечтают все омеги, давала самое главное преимущество в их мире — переплетение энергий, которыми обладали истинные, особую сверхсилу, которая активировалась только в паре, особенность, делающая тех не просто существами, а чем-то высшим, ниспосланным с небес.       Юнги щёлкнул по кнопке проигрывателя, и после характерного звука перемотки ленты на проекторе появилась другая запись.       — А это, — с несколько тяжёлым вздохом произнёс он, — саморазрушающиеся клетки альфы. Они разделяются для того, чтобы попытаться оживить уже мёртвые клетки истинного омеги, но они никогда не смогут этого сделать, хоть и очень стараются. Мёртвых ещё не научились воскрешать, даже истинность не позволяет этого.       — Почему тот омега умер? — с печалью в голосе произнёс Чимин, наблюдая за странным поведением на изображении проектора. Увиденное завораживало и казалось практически невозможным: он никогда не слышал о таких явлениях.       — Он умер при родах, — скомканно ответил Юнги, и Чимин почувствовал напряжение в чужом голосе, словно вновь только что впервые услышал его, как в самый первый день их знакомства.       — А что с ребёнком, он выжил? — Чимин повернул голову назад, дожидаясь ответа. В темноте он не мог увидеть выражение лица Юнги и просто глядел, опираясь на видимый силуэт.       — Как видишь, я стою перед тобой, — прочистив горло, сказал он и, пытаясь разрядить обстановку, продолжил: — Он тоже был врачом. Я решил, что буду первым делом специализироваться на омегологии, когда узнал от отца эту историю.       — Мне жаль, я не знал, — с тревогой прошептал Чимин, чувствуя завывающую печаль в груди. Ему казалось, что вокруг было слишком много смертей, слишком много трагичного. Он неосознанно обхватил себя руками, сжимаясь.       — Нечего извиняться, лучше смотри дальше, — бодрее произнёс Юнги и щёлкнул на проигрыватель ещё раз, поднимая взгляд на проектор, но резко воскликнувший Чимин отвлёк его.       — Подожди, Юнги, но как они могли записать это всё на кассеты? Разве не было важнее пытаться спасти твоему папе жизнь?       Юнги хмыкнул. Попытка увильнуть от нежеланных вопросов накрылась медным тазом, и он нажал на проигрыватель, останавливая запись. Он не знал, как правильно объяснить произошедшее много лет назад, чтобы не напугать мальчишку, и попытался максимально смягчить своё объяснение.       — Они были погружены в медицину настолько, что подвергали сами себя исследованиям даже в таких случаях. Это выглядит довольно странно и, возможно, пугающе, но они были настоящими учёными, и даже смерть не смогла их остановить от открытий.       — Как ты можешь не злиться на них? Они могли спасти его! Зачем всё это, если любимого человека нет рядом? — Чимин пылал от ярости и непонимания. Всё это настолько неправильно и ужасно, что ему еле удавалось разжимать грудную клетку. Ещё немного поразмыслив, Чимин вздрогнул от накативших мыслей. Опыты. Эти люди проводили опыты над собой же. Но зачем? Разве стоило жертвовать своей жизнью из-за всего этого?       Юнги опёрся о стеллаж, сунув ладони в карманы брюк. Он молчал. Разочарованная ухмылка проскользнула у него на лице, и он отвернулся. Он слышал не просто слова, он слышал упрёк самому себе. Осознание того, что он буквально копия своих, наглухо повёрнутых на исследованиях родителей, врезалось ему в сердце. Порицал ли он отца за то, что тот дал умереть своему мужу? Безусловно. Будь Мин Сонхун менее обезумевшим и повёрнутым на исследовании истинности, возможно, то кровотечение можно было бы остановить. Будь он более человечным. Страх переполнял альфье сердце. Только бы не стать таким же! Только бы не потерять себя в этом бесконечном кошмаре! Юнги украдкой взглянул на расстроенного омегу, стиснув от злости зубы. Он, чёрт возьми, делает то же самое. И не только с Чимином, который и знать не знал, что с ним происходило, но и с Сокджином, и с Чонгуком, на худой конец. На каждом, кто хоть сколько-нибудь ему дорог, он проводил чёртовы опыты.       Юнги знал, что они не заслуживали стать подопытными. Даже, казалось бы, на первый взгляд, что это делалось для их же блага, но теперь Юнги не мог отлепить от себя чувство, что он конченный мародёр, которым считал своего отца. Он пытался помочь другу забеременеть, но в то же самое время модифицировал его ДНК, влезал в биом его клеток и пытался перестроить их. В прошлом никогда бы такого не произошло, потому что существовала медицинская этика. На такие ужасы, которые позволяли теперь себе учёные, никто бы даже не осмелился. Но теперь никакой этики не существовало, как и Кореи, которую они потеряли два года назад. Казалось бы, все двери были открыты, все возможности доступны — твори, совершай открытия. Наука медицины была основополагающей в текущем положении дел страны. Быть альфой стало главным преимуществом к выживанию. Юнги, однажды поведясь на гниль в конфетной обёртке, теперь возненавидел себя как существо, как личность. Когда совершался переворот, он был одним из тех, кто поддержал новое правительство взамен на возможность не участвовать в войне. Чёрт бы их всех побрал, ведь теперь Юнги был на войне с самим собой.       Отец скрывал от него что-то, водил за нос и провоцировал на протяжении десятка лет, делая из сына послушного раба собственной мечты — стать врачом. Но пора было положить всему этому конец. У него еще был шанс спасти хотя бы Чимина. Он выяснит, что творится с Чонгуком, и прекратит это.       За прошедшие сутки Юнги не смог придумать, что делать с Сокджином, мысли о нём не давали уснуть этой ночью. Сделать ЭКО? Но что дальше? Хранители заберут ребёнка, потому что на него, вышедшего из модифицированного чрева, поставлены крупные ставки. И тем, кто помог этому всему свершиться, в будущем был Мин Юнги. Намджун хоть как-то мог гарантировать Джину безопасность, но без него омега обречён потерять дитя сразу же, как тот появится на свет. Юнги не мог дать ему той же безопасности, что главный главнокомандующий. Сокджин просто не переживёт потерю, а рождённый ребёнок — уж тем более. Но, кажется, хитрость посетила его ум. Нужно было сделать звонок.       — А я злюсь, Чимин. Но давай не будем об этом. Давай съездим пообедать, что ты хотел бы съесть?       Чимин, отвлечённый от собственных мыслей, в которых успел утонуть, замычал в раздумьях. Они ещё ни разу не посещали кафе или что-то подобное, и поступившее предложение смутило. Не зная, что обычно ест молодой учёный, он выдал самое банальное:       — Как насчёт токпокки* с острым соусом?       — Эй, малышу нельзя острое, не дури, — угрожающе шикнул Юнги и мотнул головой в сторону омеги, имея в виду растущий плод внутри Чимина. — И тебе тоже нельзя, — после паузы добавил он и громко хмыкнул, пытаясь перебить накатившее смущение от упоминания собственного ребёнка. Он, находясь в дне сурка медицинской рутины, даже не задумывался о том, что ему предстояло стать отцом. Что нужно было выбрать имя, купить ползунки и подгузники, выбрать кроватку и манеж и, как все нормальные семьи, собирать фотографии маленьких ножек в детский альбом. Юнги скептически относился к тому, чтобы вселять душу ещё не рождённого ребёнка в маленькие носочки и пустышки, грезить о том, как малютка будет мило дергать ручками в митенках. Он видел столько замерших беременностей, выкидышей, мёртвых новорожденных, что не позволял себе предаваться мечтаниям.

***

      Сухо медленно выдыхал дым крепкой импортной сигареты, наблюдая за тем, как нервно из стороны в сторону маячил Чон Хосок, поглядывающий на наручные часы почти каждые пять минут. Альфы ждали главнокомандующего, который вот уже пять часов не возвращался с переговоров с французами. Кортеж послов, припаркованный у отеля, где остановились альфы, оставался на тех же местах; конференц-зал никто не покидал за всё время. Сухо встретил Хосока и Намджуна в аэропорту, присоединяясь к началу операции. Будучи солдатом с отличием, ему не понадобилось много времени, чтобы передохнуть с фронта, и он охотно согласился на предложение дяди слетать во Францию.       — Да что там, блять, происходит, сколько можно уже? — рычал Хосок, то и дело поправляя лацканы кителя с золотой вышивкой на воротнике. Под шевроном главнокомандующего на правой руке красовался государственный герб.       — Французы — народ неторопливый. Им же надо между делом почавкать круассаном, вот и задерживаются, — без особого желания поддержать гнёт ответил Сухо, оперевшись на край балконного ограждения и щёлкая от скуки зажигалкой. Этот молодой альфа, относившийся к политике не более чем как к игре, оставался верным своему полевому обмундированию: зимние берцы, бронежилет под чёрным костюмом с небольшим изображением флага. Нагрудная тактическая сумка с ремнями на плечах и такая же, небольшого размера, располагающаяся чуть выше колена, были неотъемлемым атрибутом подразделений специального назначения. Как и все солдаты, Сухо носил короткую стрижку ёжиком, в отличие от идеально окантованного и уложенного Чон Хосока.       — Пусть доедают свои круассаны и убираются, — разъярённо бросил Хосок, сплёвывая накопившуюся слюну.       — Предложение интересное, но ты не учёл, что мы находимся на человеческой территории. Если кто-то из них знает наш язык, считай, ты развязал мировую. Возьми лучше винца выпей, какое-нибудь Chateau De Melin, — с лёгкостью заговорив на французском, ответил Сухо. — Будь как французы, может, перестанешь вести себя словно кусок напряжённого дерьма.       Солнце уже подплывало к горизонту, и облака отдавали розовым и золотистым оттенками, висевшими над головами альф, которые находились на последнем этаже небоскрёба Tour First, в самом сердце парижского бизнеса. Располагавшийся перед зданием проспект не гудел от множества машин в вечерний час-пик, и люди маленькими скоплениями в спешке выходили из зданий после трудного рабочего дня. За несколько лет улицы начали пустеть, и Хосок вместе с Сухо не могли этого не отметить, поскольку до государственного переворота провели в Европе некоторую часть своей жизни.       — Находиться в одной из стран, которая за всю историю существования нашей расы проявляла враждебность, — ничто иное как риск сдохнуть. Особенно при теперешнем положении в мире. Зачем они пригласили к себе знаменитую на всю Европу «мутагенную расу», как они заявили недавно? — Сухо опёрся спиной и разложил локти на перегородку, с недовольством уставившись на Хосока. — Не они ли накладывают в штаны от присутствия «монстров»? Собственно говоря, как и весь политический мир.       — Не думал, что племянник главнокомандующего будет задавать такие банальные вопросы. Ты и правда совсем молод для политики, Сухо, — с презрительными нотками в голосе протянул Хосок. — Пусть мы и были согнаны на полуостров, и пусть за всю историю человечества нас пытались уничтожить, потому что мы неконтролируемы их познаниями, мы единственные лидируем в демографическом росте. На политиканов такая новость наводит ужас. Одним словом, у нас есть то, чего у них нет, как и альтернативного выхода, чтобы не связываться с нашей страной. Твой дядя и правда идёт на риск, но этот риск оправдан. Теперь, когда все знают о нашем военном положении в стране, не удивительно, что они боятся. Они боятся нашей идеи контролировать нацию.       — И чем же риск оправдан? Созданием проекта «Чистый Лотос»? Им всё равно не победить нашу армию, потому что есть такие, как братец Чон Чонгук и я. Новое, идеально сотканное поколение альф, — Сухо пыхтел сигаретой, раздражённо вздыхая от упоминания стараний Намджуна.       — Даже если мы в двадцать раз сильнее обычных людей, мы не выживем, если вся планета ополчится против Намхана. Задавить численностью — одна из действующих в истории тактик. И не важно, кто ты: обычный альфа, альфа в паре с истинным или вы. Альф, обладающих разрушительной энергией, как у тебя и Чонгука, не существует, потому что вы особенные. Даже вы вдвоём ничтожны против всего мира, пусть вы и «идеальные» солдаты, — ответил Хосок, рассматривая зимний Париж и немного успокаиваясь: пошёл снег, и маленькие хлопья приземлялись на чужое пальто, почти сразу растаяв. Похолодало.       — Да, будь у вас истинная пара, вы бы пошли куда дальше. Но из последних успехов Мин Сонхуна — это модифицированный Сокджин. Смешно! Главный учёный не в силах создавать истинных, и это всё, что ему удалось за всю его безумную карьеру после нас с Чонгуком, — Сухо явно давал понять, что считал идею увеличения естественного рождения «истинных» провальным занятием. Вероятность была редка и минимальна, и даже генные модификации, которые проводились в теле Сокджина, не приносили успеха.       — Посмотрим, как ты засмеёшься, когда в Чистом Лотосе родится ещё один сверхновый альфа у истинной пары. И может, тогда ты перестанешь зазнаваться, чёрт бы тебя побрал, — ехидно пробормотал Хосок, с усмешкой кидая взгляд на младшего. Он явно чувствовал чужое хвастовство. Сухо, почти не скрывая удовольствия, кичился тем, что он новая версия, более мощная. Простые альфы ему не чета. Но с высоты своего опыта и лет Хосок легко лавировал и не воспринимал закидоны молодняка близко к сердцу.       — Так вы нашли пару Чонгуку? Или, может быть, мне? — с особым интересом спросил Сухо, тут же придвинувшись поближе к мужчине, смакуя сигарету, докуренную почти до фильтра.       Хосок, заметивший, как заиграли чужие глаза, рассмеялся от чужого проявления детскости: Сухо остался тем же ребёнком, каким он его запомнил.       — Ты, как обычно, думаешь только о себе, придурок. Вскоре ты всё узнаешь. Всё-таки тебя не было здесь два года. Понемногу ты войдёшь в курс дела. Не переживай. Сильно не расстраивайся, но Чонгук и правда нашёл истинного, и за ними уже вплотную следят. Намджун, вероятно, чего-то ждёт, но, насколько знаю, всё идёт по плану. Нам удалось разделить их на некоторое время, чтобы взять под контроль плод.       — Кажется, ты забыл, что дядя обещал мне истинного, но никакой информации так и не было, как и омежки, — фыркнул Сухо, раздражаясь из-за успеха Чонгука, и кинул сигаретный бычок через спину.       — Он потерял связь с контрагентом, а документы так и не доехали до нас. В доме, где жила эта семья, уже никого нет, как сквозь землю провалились, в общем. Хотя и не было никакой гарантии, что этот омежка был бы твоим истинным. Всё-таки это тестовое исследование, у него ещё не было успешных результатов. Но и неудивительно, что они исчезли. Мы заплатили семье после проведения анализа клеток, на котором была видна нужная реакция, то есть, как у истинной пары.       Разговор альф прервала француженка, представительница отеля, зашедшая к ним на балкон.       — Messieurs, je vous invite dans le hall. Les négociations sont terminées*, — живо произнесла она и прошла внутрь, сопровождая последовавших за ней мужчин.

***

      В переговорной, двери которой охраняли несколько солдат, находились представители двух договаривающихся стран. Хрустальные стаканы с водой были опустошены, а галстуки развязаны. Затяжные переговоры вымотали и французского посла, и Ким Намджуна, пытавшегося не дать сделке сорваться.       — Нам довелось узнать, господин Ким, что вы развернули масштабное генетическое исследование. Вам не кажется это слишком… — не успел договорить посол, как уставший и раздраженный Намджун тут же перебил его.       — Слишком бесчеловечным? За что вы пытаетесь нас осудить, простите, не совсем понимаю, когда мы здесь находимся по вашей инициативе приобрести наших бет, — произнёс Намджун, практически срываясь на злость. — Мы всеми силами пытаемся удержать нацию на плаву, поддерживая чистоту крови. В нашей стране бета — это ступень деградации, пока в вашей — «человек». К несчастью, многие страны, а также сообщество ООН не могут признать того факта, что альфа-мутаген или омега-мутаген — это прорыв в развитии человечества, эволюция. И новое правительство Намхана, разворачивая исследование омега-мутагена, стремится изничтожить возможность рождения бракованных детей. Безусловно, мы стараемся увеличить нашу популяцию и улучшить демографические показатели. К слову, как и каждая существующая страна в наше непростое время, — особенно выделил с нажимом Намджун, — поэтому, господин посол, ваша попытка в чужом глазу найти соринку оборачивается тем, что вы почему-то не говорите о собственных «достижениях». Что уж говорить, когда наша сделка совершенно конфиденциальна для Европы       — Я вижу, вы горячитесь, господин Ким. Увольте, я не пытался вас задеть. Мы польщены вашим поступком — сохранить нашу конфиденциальность в столь щепетильном вопросе. Как вы и сказали, многие страны стараются удержаться на плаву, и мы благодарны вам за такое особенное сотрудничество, — посол выдавливал из себя противную улыбку, пытаясь смягчить агрессора. На подсознательном и сознательном уровне невозможно было не испытывать страх в присутствии существа, которое может вырвать столетнее дерево с корнем одной рукой. — Давайте обсудим ваших омег. Почему бы вам не поставлять их, к примеру? Насколько я осведомлён, они рождаются намного чаще, если судить по тому, о чём вы только что говорили.       — Это невозможно. Омега не имеет возможности зачать ребёнка и совершенно бесполезен при контакте с человеком. Разве не эти критерии вы преследуете? — Намджун свёл брови, пытаясь понять, с чего бы французской стороне думать об омегах.       — Что ж, благодарю вас за подробное объяснение. Я думаю, на сегодня мы закончим, — конечно, омеги могли бы понадобиться Франции не для поднятия демографии. Реальная суть заключалась в чернорабочих, и это без слов было понятно Намджуну. Однако, не желая поднимать эту тему, посол продолжил: — Триста тысяч евро переведут в ваш банк, как только вы покинете Тур Фёрст, — посол встал из-за стола и протянул ладонь навстречу Намджуну, который поспешил протянуть свою ладонь, которая удивляла французского чиновника из-за своих размеров. Встав со стула, Намджун в росте и ширине плеч складывался под потолком переговорной, отчего посол чувствовал себя ничтожным муравьём.       Главнокомандующий и посол наконец вышли из переговорной. Напряженный Чон Хосок всматривался в выражение лица Намджуна, пытаясь понять исход сделки. Сухо, околачивающийся рядом, без интереса наблюдал за разворачивающейся картиной.       Из лифтовой в лобби вошли несколько французских солдат и семейная пара. Плачущая женщина, торопливо вытирающая слёзы шёлковым платочком, подошла к французскому послу. Пожав руки, они продолжили шептаться, и чиновник утешающе сжимал её плечо. Намджун встал рядом с дожидавшимся его альфой и без слов наблюдал, как французу, зашедшему со своей женой, протянули младенца. От увиденного малыша женщина разрыдалась с ещё большей силой. Сделка завершилась.       Женщина украдкой обернулась, с некоторым страхом взглянув на стоящих представителей Намхана. В её взгляде Хосок смог прочитать всё: от тяжести ожидания до радости от снизошедшего чуда. Ему показалось, что эта безымянная особа всю жизнь ждала этого момента, в который до этой минуты не могла поверить. Она повернулась к мужу, прошептав ему несколько слов, и после одобрительного кивка, не торопясь, подошла к альфам. Тонкий каблучок с эхом издавал характерный стук, заставляя заморских гостей привлечь своё внимание к хозяйке. Намджун чувствовал страх в каждом её движении, но помимо него он ощущал, сколько силы воли она прикладывала для того, чтобы приблизиться.       — Monsieur, — дрожащим голосом обратилась женщина, не поднимая глаз, — благодарю вас за это дитя, — произнесла она через силу, поклонившись. Пёстрый румянец от волнения раскрасил её худые щеки, а насыщенно зелёные глаза говорили без слов. Её сдержанный, но элегантный наряд и золотые украшения помогли понять Намджуну, что эта семья из богатого слоя общества. Несколько замешкавшись, женщина отошла и, не получив ответа, проследовала за ожидавшей её стражей в лифтовую. Намджун сдержанно улыбнулся им вслед: деньги имеют власть на всякой территории. Он удивился бы, будь то семья из бедных, но человеческая сущность везде одинакова.       Альфы направлялись в аэропорт по проспекту, когда за окном уже совсем стемнело. Сухо не мог больше сдерживать своё негодование.       — Дядя, они перегибают палку. Я уверен, что им нужна железная армия, поэтому они начали расспрашивать про омег. А что дальше? Им захочется альф?       — У них не хватит на это смелости. Мы продаём им бет только лишь потому, что они не продлевают нашу кровь. Мы избавляемся от выбраковки, пока они подбирают наши объедки. Деньги, пусть и интересующая нас сторона, но нам нет никакого смысла заводить речь о сделке с омегами. Пока я командую — ни один омега не покинет страну живым. Они — наша гарантия, что в следующем поколении будут альфы. И только увеличивая народ, мы сможем завладеть ещё большей территорией, а не бояться выйти с полуострова. Франция — лишь начало цепи, за которую мы будем дёргать. Они хотят получить нашу кровь, которую так рьяно в страхе прогоняли со своих земель. Но тогда ещё никто не знал, что наша сила — это военное оружие, и один альфа может дать отпор сотенной армии. Наша нация появилась, когда первые войны сожгли полмира, и человечество сотворило нас так же, через лаборатории, и думало, что сможет нас контролировать. Альфы несут силу, которой нет у обычных людей — мускулы, кости, психику, что ломает чужую волю одним взглядом, и это им больше никогда не будет подвластно, — Намджун углублялся в собственные мысли, которые давно прижглись к его мировоззрению. Ему нравилось рассказывать молодому поколению о собственной идеологии, которую он считал единственно верной.       — Если мы дадим им омег, — вклинился в разговор Хосок, — они выведут свою ветвь. И тогда больше не будет нас и людей. Будет война за то, чья кровь сильнее. Они уже осознают угрозу и пытаются нас купить. Ядро — альфы и омеги — должно оставаться нашим. Потому что если мы потеряем его, мы потеряем не страну. Мы потеряем свою расу.       И тогда останется только грязь старого человечества.