Resistance

У любви есть всего один шанс заполучить наше доверие, но мы, в свою очередь, предаём её из раза в раз.

      Кровь. Даже когда я плотно закрываю глаза, даже когда готов уйти из этого мира, я неизменно вижу тягучие алые реки вокруг. Они несут меня, словно я плыву по Сандзу, но никак не могу достичь конечной точки преисподней. Я бы утонул в них, но моё увядшее сердце предательски продолжает работать: замирает, но бьётся, грохочет в груди раскатами снарядов. Сердце – мой самый хитрый враг и в то же время преданный друг, который никогда не давал мне незаслуженно забыть, что я чьё-то оружие: жертвовать так, словно нечего терять, убивать, словно руки никогда не были чисты. Кажется, сама беспощадная смерть усмехается мне в затылок, но я никогда не покидаю поле боя побеждённым.       — Командор! Командор, очнитесь! — чьи-то голоса пробивались сквозь звон в ушах, но не доходили до сознания замершего альфы.       — Не приближайтесь! Купол нестабилен! Уходите! Это прифронтовая зона, повторяю — эвакуироваться!       У ног Чонгука, подобно раненому зверю, с трудом дышала земля: из трещин вырывался пар, будто сама почва пыталась сбросить с себя боль, но под тяжестью разрушающей силы рвалась снова и снова. Купол над позицией пехоты едва держался: его светло-зелёная оболочка пульсировала, будто вот-вот разорвётся, разнося всё вокруг. Энергетические выбросы бегали по поверхности, как живые токи, прожигая руины, от которых плавился бетон, камень трескался, а сталь скручивало в спирали. Воздух дрожал.       Чонгук стоял прямо на краю кратера среди пепла и обломков арматуры. Разрушенная местность зияла светом неконтролируемой энергии. От него самого исходил жар, почти невыносимый, настолько плотный, что танки начали деформироваться: их обшивка пузырилась, башни проваливались. Каждый импульс, вырывающийся из тела Чонгука, как шрапнель, отбрасывал ближайших солдат. Издалека казалось, будто сам купол дышал вместе с ним: расширялся и сжимался синхронно с клапанами его сердца. Чонгук словно был здесь и где-то ещё — где-то, где его кровь и кости раз за разом принимали на себя удар чужих бомб, пуль и ненависти. Сквозь раскаты энергии виднелась с трудом вздымающаяся грудная клетка.       Меня зовут Чонгук. Клинок, созданный идеальным, режущий землю. Чонгук, которому не давали выбора, кроме как стать оружием, восставать из собственного пепла. Все, кто хоть на короткий миг находились рядом, сгорали, теряли меня. Мой дом — это земля, пронизанная пулями и наполненная мертвецами. Моя семья — лица бесконечно сменяющихся солдат. Побывав за свою короткую жизнь в таком бесчисленном количестве взводов, мне кажется, я никогда их не покидал.       Быть мной, значит, быть живым щитом для собственного народа на передовой. Стоять до последнего патрона, до последней команды, до последнего вздоха. Ради тех, кто собрался стать лучше. Ради тех, кто боится не проснуться. Ведь страх солдату не знаком. Так ведь, отец?       — Приём, военный корпус, приём! — прошипела голосом Намджуна рация командира отряда. — Доложите обстановку немедленно, — потребовал он резко, но в тоне слышалась хрипота: он не спал уже несколько суток.       — Господин, мы окружены энергетическим полем Чон Чонгука. По нашим данным, зона поражения около четырёхсот километров, — доложил боец дрожащим голосом. — Он принял на себя удар авиабомбы и до сих пор в критическом состоянии. Поле нестабильно. В зоне касания множественные обрушения, ранены военнослужащие. Земля… она будто ломается под ним, — он прятался за руинами бетонного укрытия, разрушенного обвалом.       Зимняя ночь накрыла армию полотном из редких звёзд, и, кроме слабо светящейся зелёной вспышки, исходившей от энергетического купола, ничего не было видно.       — Всем боевым группам немедленно отступить в безопасный сектор. Пока купол держится, никто не покидает зону покрытия, — с облегчением отдал приказ Намджун. — «Чонгук жив», — он закрыл глаза и сжал рацию до побеления костяшек.       — Господин, но командор Чон… — слово утонуло в грохоте.       Волна зелёной энергии с рёвом вспыхнула, разрушив инженерные конструкции, и швырнула солдата на обломки арматуры. Повисшее тело только что дышавшего парня пронзило насквозь, пока рация продолжала шипеть. Чонгук не шелохнулся. Пыль, взметнувшаяся от удара, тут же рассыпалась в воздухе: даже ветер не решался прикоснуться к нему.

***

      Тишина после отключенной связи была тяжелее взрывов. Намджун стоял посреди пустого оперативного штаба, где уже второй год шли стратегические совещания. Он сходил с ума наедине с мерцающим экраном ноутбука, показывавшим медленно растущий радиус энергии Чонгука. Намджун невольно всмотрелся в собственное отражение: лоб, иссечённый морщинами, губы, сжатые до белых полосок, и стальной взгляд. Услышанный хаос заставил оцепенеть. Но каждый командир должен уметь жертвовать, когда на кону всё, что у них осталось — родина. Никаких чувств, колебаний, никаких «но» и «если».       Намджун медленно повернулся к развёрнутой карте и всмотрелся в линию фронта между двумя странами, границ которых больше не существовало. Там был кратер, было поле, которое дышало огнём, могила для бессильных к сопротивлению солдат. Намджун в последний раз посмотрел на мигающий экран и почти беззвучно прошептал: «Живи, если сможешь».

***

      Ветер, гулявший по территории части, цеплялся за флаги на здании корпуса. Солнце палило, а на небе не проплывало ни одного облачка. Сквозь ровные ряды высоких фигур пахло порохом и автомобильным маслом, пропитавшим форму насквозь.       В казарме батальона специального назначения планировалось пополнение, и слухи о новичке носились по этажам с вечера предыдущего дня. В комнатах гудели разговоры, курилка не оставалась пустой до самого построения. Солдаты перешёптывались по пути на плац, сверяясь с разными версиями слухов, но в списке распределений стояла лишь одна фамилия. Одна строка. И это настораживало всех.       Стоящие на построении бойцы с высоко поднятой головой держали ружья. Элитное подразделение, сформированное на площадке в первом ряду, пестрило количеством краповых беретов. Все альфы смиренно ждали команду «смирно», и наконец она раздалась по округе басистым голосом офицера.       — С сегодняшнего дня, — громко рявкнул подполковник, — к пятому отряду специального назначения приписан новобранец. Рядовой Чон Чонгук. Прибыл из Пусана.       Никто не мог оторвать взгляда. Мальчишка ростом едва дотягивал до плеча ближайшему ефрейтору. Он стоял рядом с офицером, низко склонившись, как того требовал армейский протокол в присутствии старших по званию. Его коленки потряхивались от страха и волнения. Чонгуку выдали форму, сшитую явно не по размеру: китель болтался, штанины чуть подминались под громоздкие берцы. Лёгкая бронепластина с маркировкой тренировочного класса едва держалась на худых плечах. Он что было сил крикнул в сторону отрядов:       — Я, стоя перед благородным флагом, торжественно клянусь в верности Республике Корея, её славе, свободе и справедливости!       Взрыв тишины. Совсем молодой ещё альфа крепко сжал кулаки, пытаясь задушить панику. Со второго ряда кто-то шумно выдохнул. Молодые бойцы откровенно переглядывались, кто-то криво ухмыльнулся, не скрывая насмешки. Щуплый, ещё совсем юнец, которого в бою можно потерять при первом же артобстреле. Старшие молчали, но в их взглядах застыл глухой скепсис: им не нужны были дети под ногами. Не здесь, где каждый шаг проверялся выстрелом, а слабость топилась в крови. Где-то в конце под шлемами слышался недовольный ропот. Один из краповых беретов с нашивкой командира группы чуть заметно качнул головой, разрешая ребёнку войти в строй. На его шее чернела полоса шрама, исчезавшая под воротником. Он не сводил глаз с Чонгука, будто пытался разглядеть в нём хоть что-то, кроме дрожащего детского тела.       Офицер сверлил тяжёлым взглядом бойцов и скользил по рядам, высекая из каждого альфы недопустимое поведение. Его рука чуть заметно дёрнулась, и ропот наконец прекратился. Офицер лишь крепче сжал за спиной папку с личным делом новобранца. На её уголке была размазана чернильная пометка: «Тренировочный класс. Под наблюдением». Подполковник слегка подался вперёд и рявкнул так, что его голос с грохотом отлетел от железобетонных стен и выдул остатки насмешек даже из углов плацдарма:       — Примите его как брата по оружию. Работайте, пока его сердце не станет живой сталью. С сегодняшнего дня этот щенок — часть вашей стаи, — затворы ружей глухо клацнули в ответ: элитные войска приподняли стволы, отдавая честь, но их взгляды были тяжелее винтовок: они прожигали тонкую спину Чонгука насквозь.       В глазах офицера не было ни сомнения, ни жалости. Он знал нечто, недопустимое для общества. Он единственный в корпусе знал, зачем мальчишку отправили сюда. И был уверен в одном: этот мальчик — не маскот, не ошибка призыва. Чон Чонгук — будущее оружие. И позже каждый солдат будет благодарен, что застал тот момент, как Чонгук делал свой первый шаг на этом плацу.       Чонгук плёлся в самом конце хвоста, отставая от всего состава. Жара стояла невыносимая, но совершенно привычная для здешних солдат. Никто не кидал на него и взгляда. Он с трудом дышал, преодолев никчемные для спецподразделения десять километров. Высокая температура на улице не давала прийти в себя, а тяжесть солдатских берцев приковывала к земле, становясь гирей на тонких ногах. Чонгук часто останавливался для передышки, клал ладони на колени, глубоко дышал и снова выпрямлялся, постанывая от тяжести.       Он не мог выдержать такую нагрузку и не понимал, почему должен был здесь находиться и изматываться до нуля. И ведь не в первый уже раз. Отец постоянно испытывал его разными ситуациями с угрозой для жизни, подготавливая сына к чему-то. Поднимал посреди ночи и топил в море, приказывая выжить любой ценой, но ничего не объяснял. Каждый такой раз Чонгук думал, что не выживет, но справлялся, ненавидя своего отца ещё больше: за отсутствие детства, за изолированность, за постоянное выживание. На все вопросы он слышал в ответ: «Ты должен проявить свою силу, сынок». Но когда Чонгук выживал после очередного испытания, отец с хмурым видом отворачивался и уходил, не увидев того, что хотел.       Паника охватила Чонгука, когда бойцы совсем исчезли с горизонта, и он снова принялся бежать без понятия куда, охваченный страхом. Солнце ослепляло глаза, и пряди чёрных волос развевались от потока ветра. Его сердце билось на пределе возможностей, но он не желал сдаваться. Никто не верил, что находиться здесь будет под силу ребёнку, кроме его отца, ждавшего неизвестно чего от своего сына.       Дорога, по которой проходил забег, сужалась, и местами начали появляться резкие обрывы, к которым не следовало приближаться из-за внушительной высоты. Толпа отряда отдалилась настолько, что не было слышно грохота берцев. Чонгук выдохся и чувствовал, как его тело перестало поддаваться контролю. В глазах темнело с каждым новым шагом, а пот стекал по маленькому подбородку. Он слышал собственное дыхание у себя в голове. Ему не хотелось сдаваться до последнего вздоха, и он бежал, но ноги обессилели. Грудная клетка порхала, и Чонгук хрипел, пока в один миг не споткнулся о торчащий корень дерева, падая вниз с обрыва в безмолвии.       — Дорогой, у нас родился омега, — тяжело дыша, сообщил мужчина своему альфе, осторожно прижимая младенца к груди. Он улыбался вопреки усталости после тяжелых родов. — В десять тридцать утра.       — Наш Тэхён пришёл к нам на свет, — ответил альфа и тут же приблизился к малышу, удивлённо всматриваясь. — Эта аура… — с паузой прошептал он, переводя взгляд на мужа и рассматривая полупрозрачные зелёные облачка, витавшие возле новорождённого.       — Неужели истинность?       Чонгук летел вниз с горы, не имея возможности сделать вдох. Единственное, что он видел сквозь тяжёлые веки, — это солнце, ощущая приближение конца. С такой высоты ни у кого не было бы шансов выжить. Чонгук слабо улыбнулся, тратя последние мысли на то, что никому не придётся его оплакивать, никому не придётся испытывать горе из-за его потери. А отцу он и не был сильно нужен, так что тот, как обычно, нахмурится и уйдёт.

***

      — Борым, просто признай, что ты провалился, — растягивая слова, произнёс президент Южной Кореи, всматриваясь в грани на бокале с почти допитым виски. — Я давал вам срок на это исследование, и он уже давно истёк, а у вас так ничего и не вышло. Ты зря мучаешь это дитя, о котором мы ничего не знаем. Он может стать угрозой национальной безопасности из-за того, что даже вы сами не в силах разгадать его возможности. Чем же армия поможет спустя такое количество попыток разбудить его потенциал? — он бросил сдержанный вопросительный взгляд на своего советника.       — Господин президент, мы просим вашего терпения, его ДНК совершенно, как и результаты его возможностей…       — Господин президент, — перебил рядом стоявший учёный, — Чонгук, несомненно, должен стать успешным проектом, однако ему чего-то не хватает, сила его сущности дремлет, и мы ищем рычаги запуска. Мы видоизменили его альфа-гены, поэтому такие издержки вполне нормальны.       — Мне кажется, вы оба забыли первоначальную цель, к которой стремились мы трое: деторождение альф и омег. А этот ребёнок не имеет нюха, минимальной силы и не умеет контролировать свою энергию. Все мы прекрасно знаем, что альфа-гены давно не мутируют самостоятельно, и мы можем потерять собственную нацию из-за того, что всё чаще и чаще среди нас рождаются люди-беты. В мире столько катаклизмов, болезней. Дети умирают у всех народов ещё в утробе, и только альфа-гены настолько сильны, что у нас дети продолжают рождаться. Но нам не нужны беты, которые подвергаются болезням и подыхают как мухи. Ваши кланы имеют практически полную власть и возможности, так что сделайте уже что-нибудь, вы же лучшие из лучших. Иначе люди со всего мира наступят на наши шеи. Они, безусловно, попробуют снова нас истребить, как несколько сотен лет назад, — президент раздавил в ладони бокал от переполняющей ненависти, — а после сдохнут и сами, потому что кроме миллионной численности и ядерного оружия у них ни черта нет.       — Военное положение, господин, о котором я вам упоминал ранее, — начал Борым, преклонённый, но не договорил.       — Не смей мне говорить об этом, Борым, ты знаешь, что я никогда не посажу на цепь свой народ, никаких лагерей здесь не будет! — президент мгновенно вышел из себя, встал со стула, резко взмахнув рукой. — Вы должны действовать строго в рамках имеющегося закона, и точка. То, что я позволил вам работать над Чонгуком, — это первое и последнее исключение. За нами смотрят со всех спутников планеты и ждут хотя бы мелкого повода развязать с нами войну, Чон!       Борым сжимал кулаки от негодования. Старик-президент со своими принципами раздражал его больше всего: единственная в мире страна с альфами и омегами держалась на волоске от смерти только на внушаемом миру страхе. Корея пряталась за многолетней легендой, боялась напасть первой и распространить свою силу — вот, что видел Борым, слушая трусливого президента.       — Господа, прошу прощения за вторжение, но у меня срочная новость, — быстро отрапортовал Пак Чанёль, резко ворвавшийся в кабинет президента.       — Докладывай, Пак, что у тебя? — произнёс глава страны, и все присутствующие направили на него свои взоры.       — Дроны засекли Чонгука, он слетел с горы Пукхансан, — тяжело дыша от бега произнёс он. — Вероятнее всего, он умер, господин, падая с такой высоты невозможно выжить.

***

Тэхён медленно открыл глаза, отходя от глубокого сна. Холодный ветер, заставляя омегу сжаться, гулял по спальне Чонгука, в которой он вчера уснул. Он глянул на рацию, которую по неосторожности подключил ночью, вспоминая голос Чонгука и пытаясь выстроить картинки их разговора, но тут же вскрикнул. Сердце резко с силой ударило по рёбрам, заставляя Тэхёна сжато застонать от боли. Он почувствовал, как всё его тело начало гореть, словно внутри находился извергающийся вулкан. Он тут же вскочил на ноги и в панике направился в ванную, впопыхах включил кран и стал обливать себя ледяной водой, продолжая испытывать боль в груди. Каждый стук отдавался шумом в голове, заставляя Тэхёна с силой жмуриться. Жжение, казалось, расползлось по всему телу, становясь невыносимым. Он, словно пьяный, вылез из душевой, дыша широко раскрытым ртом, но кислорода как будто не становилось больше.       Остановившись у зеркала, Тэхён замер, в страхе с шумом выдохнув от увиденного. Его вены по всему телу виднелись зелёным сиянием, подсвечивались с каждым ударом сердца. Запах хвои стоял настолько сильный, что прожигал лёгкие. Закрыв на несколько секунд глаза, он увидел размытое изображение части чьего-то лица под обломками и схватился за голову, истошно вскрикивая на весь дом. От испуга он попятился и упал на тумбу, но возникшая за его спиной энергия не дала его телу соприкоснуться с опасностью и оттолкнула мебель, проломив стену. Каждый раз, когда Тэхён закрывал веки, он видел всё чётче и чётче лицо, сводившее его с ума. Он схватился за голову и сел на корточки посреди разрушенной ванной.       В момент, когда открыл глаза, у своих ног он заметил медленно растущую оболочку энергии. Даже когда он дёрнул ногой в попытке отогнать её от себя, ничего не вышло. Энергия исходила от него самого и неторопливо окутывала каждый сантиметр, прорываясь медленно по телу выше, уже достигнув высоты щиколоток. Резко мотнув головой, Тэхён зажмурился от увиденного, молясь, чтобы всё просто исчезло. Картина, стоявшая в его голове, наконец до конца прояснилась, и он увидел безжизненные глаза, которые были ему знакомы, которые он видел в своём сне, которые он никогда не забывал с первой встречи. Тэхён видел их настолько отчётливо, что безумный страх окутал всё его тело, и он с ужасом закричал, зарыдав.       — Нет, нет! Нет, пожалуйста! — он сжался в клубок, визжа от кошмара, увиденного в собственной голове.       — Ким Тэхён! Тэхён, что с тобой? — Чанёль вбежал в ванную и рухнул на колени перед вопящим парнем, одновременно рассматривая расползающуюся по всему телу энергию. Он попытался прикоснуться к Тэхёну, но от невыносимого жара тут же отдёрнул ладонь. — Только не это, — шокировано произнёс он, тут же осознавая, что происходит. Он схватил рацию, которая висела у него на поясе, подключил её и произнёс: — Свяжите меня с Мин Сонхуном немедленно. — Чанёль внимательно следил за Тэхёном, пытаясь оценить, насколько худо его состояние.       — Сонхун слушает, — послышалось с рации.       — Сила Чонгука бесконтрольно распространяется и захватывает тело омеги, господин. Не даёт подступиться, — сообщил Чанёль, замечая, как волны жара исходят от обездвиженного парня.       — Она не захватывает его, Пак, это переливание. Она покинула тело Чон Чонгука, вероятно, потому что больше не пытается защитить его. Она наполняется в одном маленьком тельце, которое не может выдержать такое количество силы. С Чонгуком что-то не так, раз сила переливается к Тэхёну. Проще говоря, природа поставила сейчас в приоритет одного лишь омегу с плодом, потому что посчитала, что Чон больше не сможет этого сделать.       — Чёрт возьми, нужно связаться с военной базой и узнать, что у них там происходит, — процедил Чанёль. — Тэхён, ты слышишь меня?       Омега не отвечал, дрожа всем телом, рыдая, полностью отрезанный от внешнего мира собственным страхом. Основа шара, который понемногу образовывался вокруг Тэхёна, росла.       — Чанёль, эта сила в конечном итоге убьёт его, он не выдержит. Мальчишку нужно немедленно соединить с истинным, чтобы мы не потеряли обоих. Торопись, — нервно сообщил Сонхун, требуя от Чанёля невозможное.       — Господин, мы не можем увезти его на границу, где происходят военные действия, нас легко могут подстрелить в воздухе, — рявкнул в ответ он, негодуя от сказанного.       — Или так, или умрут оба, — напоследок произнёс Сонхун и отсоединился.

***

      На пустом заснеженном поле уже стояли два вертолёта с медленно крутящимися лопастями, и Тэхён, пытаясь справиться с собственным телом и кровавым кашлем, из последних сил шёл к лестнице в сопровождении Пак Чанёля и ещё нескольких солдат. Альфа взобрался в кабину следом за омегой, который обессиленно плюхнулся, вновь закашлявшись кровью.       — Поднимаемся, время на исходе, — произнёс Чанёль в микрофон наушников, параллельно надевая их на полуобморочного Тэхёна, разместившегося в углу возле стены.       — Сопротивляйся, Ким, тебе нельзя умирать, — Чанёль видел, как сила внутри омеги вспучивается, как кожа просвечивает, словно фосфор.       Тэхён дрожал. Уже не от страха, а от нестерпимого холода внутри, словно пламя, догорая, высасывало остатки жизни. Он пытался дышать, но лёгкие сдавливало. Он чувствовал Чонгука: его боль, его одиночество, его отчаяние. Закрывая глаза, он видел бездонную темноту чужой души, одинокой. В этой темноте завывали ветра, разлетаясь по бесконечной пустоте. Где-то вдалеке эхом разносилось чужое прерывистое дыхание, хриплое, будто каждый вздох мог быть последним. Слёзы покатились по щекам Тэхёна, и сквозь затуманенное сознание он увидел чужие очертания и взгляд, наполненный горем пережитой жизни. Через несколько часов шар почти завершился, и Тэхён находился на грани. Чанёль, потеряв терпение, схватился за рацию:       — Намджун. Он еле дышит. Или ты нам даёшь координаты, где сейчас находится второй, или всё кончено! Намджун, отвечай!       — …север, тридцать восьмая параллель.       Тэхён хрипел. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Лишь пульс ударял по вискам раз за разом.       — Мы приближаемся к эпицентру, — раздался в наушниках голос пилота. — Господин… здесь никто не может быть живым.       Через несколько минут вертолёт пошёл на снижение, и все замерли от увиденного. По всему кратеру лежали трупы солдат, а корпус, который здесь раньше находился, теперь превратился в руины. Никакого движения, только дым, исходящий от не так давно сгоревшей техники. Пожар, возникший из-за взрывов, распространился и выжег некоторый кусок леса, оставляя от деревьев истлевшие столбы.       — Помолитесь, чтобы мы не опоздали, — напоследок сказал в микрофон Чанёль, а затем отбросил наушники и спустился по лестнице, спрыгнув на землю.       Тэхён с тяжестью поднялся на ноги. Солдаты, вопреки испепеляющей энергии, помогли ему спуститься, придерживая его за руки перед лестницей и придерживая с земли, пока тот спускался. Сила обжигала кожу сквозь форму, но альфы только крепче держали мальчишку, получая невыносимые травмы. Тэхён наконец ступил на почву, окутанную пеплом. Его помутнённый взгляд бегал по всему окружающему в попытках отыскать среди умерших Чонгука, стук сердца которого он слабо слышал у себя в голове. Тэхён шипел сквозь зубы от боли и отчаянно делал новый шаг, проходя мимо кучи безжизненных солдат. Лицо альфы чётко обрисовывалось в голове, и от страха потери Тэхён захлёбывался в слезах. Чонгук — последнее, что у него осталось, а он больше не хотел никого терять. Чонгук — единственная надежда, которая осталась. Чонгук, с которым Тэхёну так хотелось познакомиться по-настоящему и знать, что ещё не конец.       — Чонгук, — шёпотом произнёс Тэхён, без остановки двигаясь вперёд, — тебе нельзя умирать, ты не посмеешь оставить меня одного. Я хочу полюбить тебя.       Пепел летал хлопьями, переплетаясь с гарью, развевающейся по ветру, и вместе с тем Тэхён почувствовал почти неуловимый запах зелёной хвои, который вёл за собой.