Resistance

Воистину, за каждой тягостью

наступает облегчение.

(94:5)

      В то утро, когда Юнги вернулся из длительной командировки, он почувствовал только лишь неслышные шаги подступающего из-за спины бедствия, подбирающегося до ужасающей дрожи так тихо, словно оно готовилось напасть на самого злейшего своего врага.       Вернувшись из Тэгу, где ему, оставив Чимина в доме одного, без защиты, пришлось находиться месяц, Юнги устало закрыл за собой дверь собственного дома и скатился по ней от изнеможения вместе с тяжёлой сумкой, в которой возил некоторые медпрепараты.       Дом этот ему опротивел за время, пока в нём не было Чимина, и лишь одна мысль, что его омега находился теперь здесь, заставила Юнги мчаться обратно: нахождение в пустых, молчаливых стенах, ставшее для него невыносимой мукой до недавних пор, закончилось. Жилище, раньше не приносившее покоя и истомы, теперь стало для него местом, куда хотелось поскорее вернуться. Столь полюбившийся и привычный запах ромашек снова окутывал кончик его носа, успокаивая тревожного Юнги. Чимин был здесь, вероятнее всего, спал, ведь до пробуждения было ещё слишком рано. Раньше Юнги из раза в раз возвращался в спальню, где остались лишь приобретённые для Чимина одежды, чтобы самому себе доказать, что омега был здесь. Он, проводя в комнате по несколько часов, наказывал себя оставшимся ощущением чужого присутствия. Но теперь он переживал вдобавок за то, что поступил точно так же, как и все остальные — просто запер омегу в своём доме, словно домашнего питомца на привязи, и ждал, что тот останется доволен своим положением.       За время без Чимина, когда тот находился в лагере, Юнги ослабел. Сам себя раздражающий, он метался из угла в угол своего кабинета каждый день, и ничто не могло его заставить успокоиться и взяться за работу, но лишь в те редкие дни, когда он сам мог отправиться в лагерь, он тут же бросался туда, чтобы хотя бы на секунду увидеть Чимина.       После того самого дня, когда Ким Сухо дал о себе знать и когда разъярённый Юнги налетел на Ким Намджуна, он впервые пал от собственного бессилия, словно цирковой тигр, заточённый в ржавой клетке. Как не о немощи говорило то, насколько быстро он выходил из себя, насколько громко он кричал без разбора. Имущество, что у него было, должность, репутация, статус в обществе — всё это являлось одной огромной фальсификацией, которую ему пририсовали, а Юнги только и рад был дать закрыть себе глаза и завязать руки. Он наконец пнул картонный домик, за которым прятался, и увидел, в какую большую иллюзию его поместили.       Сухо, к которому Юнги испытывал жгучую антипатию, являвшийся и военным, чьё положение в текущем обществе было заметно выигрышнее, чем у врачующего Юнги, и истинным Чимина, имел карт-бланш. Поэтому Юнги со всей ожесточённостью ждал и пытался уловить любое изменение, которое он мог почувствовать благодаря уже ослабевающей, но всё ещё присутствующей его метке на Чимине. Он тут же настораживался от малейших колебаний внутри себя, выжидая, когда Сухо совершит ошибку, чтобы разорвать его в клочья. Но этот альфа не был глуп и не давал Юнги шансов себя опрокинуть с пьедестала, на который он взошёл. Сухо не прикасался к Чимину за всё время ис присущей ему филигранностью выжидал момента, когда сможет вступить в свои права, не нарушив закон. Казалось бы, только одно это требование удерживало Сухо от посягательства, которое он готов был исполнить с отменным дикарством.       Теперь Юнги не позволял появиться в его голове и крупице наглости, чтобы спросить, что тогда произошло в кафе. Он видел всё по глубинному взгляду, который оправдывал Чимина за всё, что произошло с того момента, как они разъединились. Он не спрашивал и потому, что страх услышать то, от чего содрогалось всё его естество, душил так и не озвученные слова в зажатом от нервов горле.       Юнги в тот момент, когда настиг Чимина с младенцем на руках в подвале, такого разбитого и обезумевшего, больше всего боялся услышать, что он теперь не нужен. Юнги, подбираясь к нему, съедаемому агонией, не дал себе пошатнуться, когда хотел припасть к чужим ногам и рукам, когда хотел скрыть опечаленное, разрыдавшееся лицо в своих объятиях. В этот момент, когда у него забрали самое важное, что он только мог иметь в своей праздной жизни, до которой ему теперь вовсе не было дела, он покорно позволил случиться тому, что случилось. Но Юнги точно знал, что только лишь проявленная покорность, которую все ждали, как само собой разумеющееся, не позволила солдатам пустить в его лоб пулю. Однако этот поступок естественным образом должен был навести Чимина на то, что он оказался прав в своих словах о том, что Юнги такой же, как и эти головорезы. Он не мог, не был вправе настаивать на том, что не имел никакого к ним отношения. В своих мыслях он считал себя существом куда более разнузданным и падшим, чем те, у кого просто-напросто не хватало духу сопротивляться из-за свойственной этим отморозкам тупости, которой он явно не был обременён. Юнги был награждён остроумием, в то же самое время являясь его жертвой среди изуверов жестокости.       Юнги потёр сонное лицо ладонями, пытаясь прийти в себя. Его нутро отчего-то выло, заставляя напрячься и добавляя в и без того гудящий от переизбытка бодрости мозг суетливые мысли. Он резко задумался о Чимине, находя связь между ним и родившимся беспокойством. Юнги наконец перевёл заспанный взгляд на прихожую, почувствовав странную смесь запахов.       — Юнги-хён, — холодно раздалось с лестницы, ведущей на второй этаж.       Юнги, с опозданием дёрнувшись от неожиданности, посмотрел на источник звука и нахмурился, приоткрыв рот от удивления. Сокджин долгое время находился в реанимации после приёма сыворотки и не должен был здесь появляться. Первое время, как Доён сообщил ему в ту самую ночь, что Сокджин принимал у себя Хосока и оказался без сознания, Юнги не спускал с него глаз. А потом и вовсе выяснилось, что омега забеременел. Всё это пришлось расхлёбывать Юнги, не позволяя слетевшему с катушек Намджуну тревожить и без того еле живого омегу. Когда Сокджин объяснился перед Юнги, пребывающим в шоковом состоянии от услышанного, он и сам хотел придушить обнаглевшего Хосока. Но он ужасно злился и на Сокджина, который невесть чем думал, поступая так глупо и безрассудно. Он еле успел стабилизировать его состояние перед отъездом в Тэгу, но Сокджин в очередной раз заставил Юнги переживать за себя.       — Джин, как ты тут оказался? — Юнги, сложив руки на колени, тут же поспешил встать на негнущиеся ноги, оставляя сумку возле двери, и подошёл к Сокджину, от вида которого у него побледнело лицо.       — Не смотри на меня так. На самом деле всё в порядке.        Сокджин прикрывал двумя руками заметно выступающий живот и нервно поглаживал шею, пряча смущённый от дискомфорта взгляд. Он медленно прошёлся до дивана и с осторожностью присел.       Юнги видел Сокджина таким же измученным, каким в самом начале был Чимин после введения сыворотки. И хоть организм второго справился с изначально непосильной задачей, Сокджин был похож на ходячий труп. Его волосы поблекли, стали совсем сухими и безжизненными. На исхудалом, бледном лице откуда-то появились глубокие морщины, а пухловатые губы, во множественных трещинках, обесцветились.       — Плод тебя убивает, Джин, — Юнги схватил его за костлявую руку, которая в его ладони, казалось, была готова рассыпаться, стоило только сжать её.       В его взгляде Юнги больше не видел ничего, что говорило бы: это тот самый Ким Сокджин, с которым он был знаком. Глаза его, словно кукольные, были пусты и лишены жизненной искры. Что же с ним стало? Как такое могло произойти? Он этого не заслуживал. Только не он.       — Я знал, что ты будешь говорить об этом, — скривился от неприятных слов Сокджин и неловким движением выхватил руку. — Поэтому не приезжал раньше. Ты бы заставил меня отказаться… — он опустил голову, словно не найдя в себе сил смотреть Юнги в глаза — это было выше его сил.       Сломленный голос, который слышал Юнги, заставлял сердце биться с болью, отдающей по всей груди. Это был не его Джин. Он совсем не знал, кто перед ним теперь сидел. И самое страшное — Юнги мог его спасти, но он полностью с головой ушёл в конфликт с Намджуном и Сухо, добиваясь, чтобы Чимин был рядом с ним. Кого теперь винить за это ужасающее разум зрелище? Себя? Намджуна? Мысли об этом убивали изнутри. Это буквально добивало Юнги, который и так держался за край собственной жизни рукой, которая вот-вот готова была разжаться от невозможности больше слушаться.       — Джин-и, я знаю, как дорог тебе твой малыш, — начал Юнги, аккуратно присаживаясь к тонким, исхудалым ногам омеги, обрамлённым тонкой тканью штанин. Он чувствовал, как собственные руки тряслись от нарастающей паники. — Но твоя жизнь…       — Я давно не живу, Юнги-хён, тебе ли не знать? — эти слова ударили альфу под дых, и он сжал челюсть, чувствуя жжение в горле.       Кому как не ему знать? Он один из тех, кто приложил руку ко всему, что произошло с Сокджином. Выжег из его взгляда жизнь. Пусть Юнги и был рядом большую часть времени, пусть и облегчал боль одиночества, но, видя, как Сокджин мучился с самого начала, что он сделал? За то, что тогда закрыл на всё это глаза, он хотел себе их выколоть. Сокджин, который стал для него другом, сам того не замечая, стал отражением его безразличия ко всему происходящему. Что же Юнги натворил?       — Это всё, на что я теперь могу рассчитывать. Моя жизнь не принадлежала мне с тех пор, как я встретил Намджуна. Я люблю его. Я до смерти люблю его, — признавался Сокджин, сжимая сухенькими ладонями рукава ханбока. — Ах, как романтично мы встретились с ним впервые! С каким интересом на жизнь смотрел Джун! Каким азартным он был! Как широко улыбался… Я построил вокруг него свою жизнь. Я бросил учёбу, родителей. Я жил его мечтами. А теперь… — усмехнулся Сокджин шепотом, и уголки его губ опустились.       Юнги не нужно было чувствовать смесь горьких запахов, чтобы понять: Сокджин был разбит вдребезги. Как давно это происходило с ним? Знал ли ответ на этот вопрос сам Сокджин? Он всегда держал лицо, и Юнги был железобетонно убеждён всё это время, что друг всё выдержит. Всё казалось таким безмятежным…       Юнги сидел в оцепенении, чувствуя, как горло сдавливало от подступающего комка. Если бы он только мог передать всё своё сожаление, но ему казалось, что Сокджин уже переполнен горестью, которая выливалась из переполненной чаши его души.       — Я всеми силами пытался вышвырнуть его из головы, из сердца, — с болезненной усталостью продолжал Сокджин, не поднимая тяжёлой головы. — Но ты ведь знаешь, какой силой обладает самая настоящая любовь? Я всё прогонял её, так и не заметив, как запутался без шанса выбраться. Каждую ночь, что я провёл в чужих стенах, я изнывал от удушающей любви к убийце. Какая глупость!       Сокджин изливался, делая над собой невероятные усилия. Так мог говорить только человек, который совершенно потерялся на жизненном пути, который исчезал и зарастал прямо на глазах у изнемогающего от усталости одинокого путника. Сокджин ворвался в дом Юнги, и совершенно ясно, что это был побег. Но от этого он не выглядел так, словно боялся быть пойманным, и тем более — наказанным за свой проступок. Ему явно было совершенно наплевать на последствия, и он, отчаянный, показывал это всем своим видом.       — Но разве это справедливо? Как он мог! Как мог он позволить мне пойти на эту низость, до которой я дошёл! Но что я ещё мог сделать, чтобы он снова хотя бы только взглянул на меня? Пусть он испепелял меня, пусть проклинал бы, но взглянул! — с каждым произнесённым словом Сокджин повышал натруженный голос, словно вот-вот разразится гром. — Каждый раз, когда я не мог забеременеть, он выглядел так, словно его сердце не ёкало. Всё равно что оно окаменело.       Прервавшись от нахлынувшей волны рыданий и после наконец сумев снова заговорить, Сокджин продолжал:       — Знаешь, ты единственный, кто с самого начала не видел во мне просто кусок мяса. Ты позволил мне понять, что я такого не достоин. Ты хороший друг, Юнги-хён. Ты хороший альфа.       Юнги поднял взгляд на Сокджина, на лице которого виднелась вымученная улыбка. Он словно хотел рыдать, но слёзы уже отчего-то не лились. Словно он уже сделал свой ход, который успокоил его разум. Что-то было такое в этом выражении, чего Юнги не мог прочесть. Да какой он, чёрт побери, друг? Ему больше подходило клеймо монстра.       — Я счастлив иметь этого ребёнка. Я счастлив быть ему папой, счастлив дать ему жизнь. Мне ничего на свете больше не нужно. Только он, мой сын. Он растёт, питается, развивается. Я не имею права отобрать у него всё это. Никто не имеет. Это мой сын. Мой.       Сокджин хрипел, покачиваясь, и смотрел в одну точку, будто находился в потустороннем, в своём мире. Юнги буквально видел, как омега разлетался осколками по комнате. Его затуманенный от горя разум отказывал, держась на волоске от того, чтобы не раствориться.       — Я пришёл тебе сказать кое-что, — живо начал Сокджин, словно его подменили. — Ты заслуживаешь узнать это. Я всё хотел рассказать, как же Чимин, тот прекрасный мальчишка, оказался у тебя. Намджун последний год отстранился от меня, словно забыл о моём существовании, — посмеялся он, блуждая потерянным взглядом по комнате. — В тот день он напился, остался у себя в кабинете и говорил по телефону. Много говорил, — Сокджин сделал короткий вдох и закрыл глаза, будто возвращаясь в своё воспоминание. — Я не должен был это слышать: он не думал, что я приду к нему прямо в кабинет. Он стоял у окна и даже не обернулся.       Юнги смотрел на Сокджина неотрывно, словно боялся не услышать нужное.       — Сначала я не понял, — признался Сокджин. — Слушал… и не понимал. А потом до меня наконец дошло, о чём речь.       Сокджин остановил свой взгляд на одном месте, словно перебирал воспоминания у себя в голове.       — Они говорили о каком-то омеге, которого собирались передать какому-то Сухо. Говорили, что ему введут… мою дозу сывороток. О том, что он будет рожать. Рожать снова и снова, как конвейер, которым я так и не стал, хотели найти мне замену. А меня в утиль, похоже, — Сокджин усмехнулся, но в этом звуке не было ничего живого.       Он резко замолчал, будто захлебнулся собственными словами, вставшими поперёк горла.       — Я… — голос омеги сорвался. — Я не мог. Я не мог позволить этому случиться, — Сокджин выдержал паузу, прежде чем признаться: — Я подтасовал документы. В этом не было проблемы, печать Намджуна всегда стояла на одном и том же месте. Ты был единственным, кому я мог его отдать. Доверить.       Юнги искривился в лице и нахмурил брови, отпрянув и остановив взгляд на впалых щеках и сухих губах, которые с трудом шевелились.       — Ты подделал документы? — переспросил Юнги, смотря на Сокджина с нескрываемым изумлением. — Да ты хоть понимаешь, на что нас всех подписал? Откуда тебе знать, на что способен я? С чего ты вдруг решил, что я не какой-нибудь конченый ублюдок, который свёл бы Чимина в могилу? — продолжал отчитывать он, заводясь с каждым словом сильнее. — Как ты только додумался подвергнуть себя такой опасности? Об этом только чудом не узнал президентский стол. А если это произойдёт, тогда нас всех перестреляют за измену! — Юнги задыхался, задыхался от каждого своего слова, совершенно не понимая, как Сокджину могло прийти это безумство в голову.       Сокджин молчал, меча взгляд из угла в угол, и выдыхал, как будто собирался что-то сказать, но Юнги перебил его новой гневной тирадой:              — Как ты мог решить это за меня? — Юнги, взбешённый от новых мыслей, тут же поднялся на ноги и маячил из стороны в сторону по прихожей, с силой потирая лицо ладонью. — С чего ты взял, что я хотел такой жизни? Что я хотел ввязываться во все эти проблемы, в политику, чёрт её побери? Моя жизнь покатилась к чёрту, и теперь я просто не могу контролировать совершенно ничего! — Юнги вскрикивал, выпуская из себя рвущиеся наружу эмоции. — А Чимин? Ты вдруг решил, что можешь вот так просто встать на пути у истинных, создать между ними переменную, вроде меня? Может, у них бы всё было иначе. А теперь ему всю жизнь думать о том, что он мог быть со своим истинным, а влюбился в меня. О том, что его истинный — совершенно другой человек. Это слишком жестоко, Джин.       Юнги, не сумев угомонить свою тревожность, плюхнулся в кресло и спрятал лицо в ладони.       — Он думал всё это время, что это я его выбрал. Что я действительно тот, кто захотел быть с ним. А я, дурак, всё не понимал, почему он так удивлялся… Он ведь даже не знал, в чьём доме оказался и почему.       — Это ещё не всё, Юнги-хён. Когда я узнал причину смерти отца, всё перестало иметь для меня значение. И когда в наш дом в очередной раз приехали послы, я рискнул. Выловив одного, я рассказал ему всё. Всё, что слышал. Всё, что знал.       Сокджин, отвернувшись от Юнги, начал запинаться.       — Намджун, я уверен, нашёл Чимина у тебя сразу. Зачем-то начал играть в кошки-мышки… Я и это знал. И обо всём докладывал прямо у него за спиной послам. Оказалось, что он хотел получить рабочую сыворотку, вот и разрешил ему у тебя остаться. Всё это я узнал от Хосока за время, которое у нас было той ночью. Это отодвинуло планы Намджуна на Сухо. Ты стал спасением для Чимина, Юнги-хён.       Сокджин улыбнулся, оголяя своё отчаяние.       — Так всё это был ты? — Юнги смотрел на своего друга, ища в нём хоть что-нибудь знакомое.       — Я выдержал всё: препараты, операции. Чудом только остался жив. Как я мог… в здравом уме… позволить кому-то пройти через то же? Я выпотрошен. У меня осталась одна лишь месть. Когда Намджун заставил Сухо и Чимина столкнуться лбами, я пошёл дальше. Я рассказал послу о Тэхёне и Чонгуке. Об их истинности, точнее, о её природе. Другие страны объявят Намхану войну, зная, какой разрушительной силой обладают эти двое. Они спасут омег. Спасут нас.       — Что ты сейчас сказал?       — Этому всему должен был прийти конец, Юнги. Он убил моего отца. Он убил мою душу. Он хотел сгубить Чимина.       Юнги, отшатнувшись, схватился за косяк, жадно глотая воздух, которого вдруг оказалось слишком мало в комнате. Он одним движением руки разорвал на себе ворот рубашки, сгорая от наступившего жара. Испарина тут же выступила на его лице, и он обтёр ладонью висок, пытаясь сфокусировать взгляд на Сокджине, но тот расплывался. Перед ним вдруг промелькнула вся жизнь, кадр за кадром он видел всё, что пережил. Юнги, пошатываясь, вновь подошёл к омеге и рухнул перед ним на колени.       — Что ты сказал? Что ты сказал, Ким Сокджин?! — Сокджин резко сжался, закрывая уши дрогнувшими руками, но от силы крика из одного уха полилась кровь.       Ваза с ромашками, стоящая на столе, с треском лопнула и разлетелась осколками. Юнги охрип, и каждый его вздох отдавал свистом. Он схватил омегу за грудки, тряся его как лист.       — Как же мне теперь быть? — хрипло шептал Юнги, повышая тон с каждым словом. — Как же мне теперь спасти Чимина? Как мне… спасти своего ребёнка? Отвечай, Сокджин!       Сокджин напряг подрагивающую челюсть и окровавленной рукой вытирал льющиеся градом слёзы.              — Зачем ты разлучаешь всех нас? Разве я плохо старался? Да они только и ждали, чтобы подорвать нас всех к чертям!       — Прости, хён, но это не ты пленник в собственной стране. Думаешь, Чимин бы смог жить, по-настоящему жить рядом с тобой здесь, в этом аду? А твой ребёнок? Оставить их здесь — всё равно что убить.       Юнги замолчал, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Он опустил голову, не найдя в себе сил смотреть Сокджину в глаза.       — Именно поэтому я хочу спасти своё дитя. Ты не имеешь права осуждать меня, Юнги, не имеешь. Мой сын — всё, что у меня есть. Ты должен понять меня. Посмотри, во что они меня превратили…       Сокджин обхватил живот, пачкая одежду собственной кровью, и заходился от рыданий.       Юнги разжал руки и поднялся с пола, отворачиваясь.       — И что теперь? — он отошёл к входной двери, сунул руку в карман джинсов, вытащил пачку сигарет и закурил, отойдя к кухне и включив вытяжку. — Мне просто ждать, пока нас всех перестреляют? Что будет с Чимином?       — Мы все поедем на север. Таков будет ультиматум. Возможно, Китай или дальше. Что потом, я не знаю. Я просто должен убедиться в том, что мой сын не родится здесь. Даже если он всю жизнь проведёт без пары…       Юнги крепко затянулся, чувствуя в горле ком от осознания ужасного: альф никогда не пустят за границу.       Если он сейчас отпустит Чимина, это станет их последним мигом, проведённым вместе. Юнги останется здесь или его расстреляют. Он выпустил дым, больше не слыша чужих слов. Чудом не сошедший с ума от оглушающих мыслей, он пытался держаться на плаву. Скорее, барахтался, как барахтаются утопающие в свои последние секунды над водой. Тягостные мысли о том, что Чимин вот-вот навсегда исчезнет, не давали его сердцу перестать судорожно биться. Он вновь вспомнил то болезненное чувство, когда Чимин выбрал тогда не его, осознанно. Каплей утешения, которая скорее была ложкой дёгтя, Юнги считал то, что если омега и сделал тогда свой выбор в пользу истинности, он хотя бы сделал его сам. Ведь это нормально, что Чимин предпочёл своего истинного какому-то врачу, в чей дом он попал по задумке судьбы. И судьба же помогла Чимину встретиться и с Сухо. Именно в тот самый момент, когда всё вроде бы казалось безмятежным.       Юнги тихо вошёл в спальню, и удостоверившись что Чимин всё так же спал, как ему показалось, осторожно поцеловал его в макушку и вышел. Минуя по-прежнему сидевшего в прихожей Сокджина, Юнги захлопнул за собой входную дверь и сел в автомобиль, но так и не тронулся с места. Впервые в жизни он не знал, что ему делать. Впервые в жизни он чувствовал себя беспомощным. Впервые в жизни он чувствовал, что земля уходит из-под ног. Он кричал. Кричал во всё горло, избивая панель автомобиля и разбив в кровь костяшки. Он выл, сжимая в тисках горловину своей одежды, с тяжестью выдыхая застрявший в горле воздух. Сокджин был прав, чертовски прав во всём, и эта правда разрывала Юнги на части.       Готовый опустить руки, он чувствовал вину за то, что Чонгук оказался в ещё большей западне. Но что бы предпринял его друг прямо сейчас? Юнги усмехнулся собственным мыслям: наверное, пустился бы во все тяжкие, громил бы и громил, пока всё не оказалось так, как он того желал. Сейчас, когда Юнги распахнул глаза на окружающую его реальность, он узрел весь ужас настигшей их всех катастрофы. В любую секунду может не оказаться ни народа, ни страны. Никто не сможет защитить родину теперь, как они не защитили её от самих себя. Слишком поздно он очнулся, оказавшись в пучине, которая уносила его жизнь всё дальше от желаемого будущего.       Он закрыл глаза, почувствовав слабые нотки ромашек, воображая на соседнем сиденье улыбающегося Чимина, который смотрел в его глаза так, словно в них был весь мир. Юнги только сейчас понял, кем стал. И он должен нести ответственность за то, что носит в себе мир, в котором Чимин пожелал навсегда поселиться.       Поворачивая ключ зажигания, он глубоко вдохнул, слушая биение своего сердца. Пусть он погрузит себя во тьму, пусть останется в клетке, которую ни разу не пытался открыть, но Юнги вытолкнет из неё любовь. Он должен. Как бы ни было тошно, как бы ни хотелось оставить омегу возле себя — он себя за это не простит.

***

      Юнги стоял на крыльце дома Кимов, перешагивая через собственную гордость. Будь у него выбор, он бы ни за что не явился сюда. Но если не ради себя, то ради Чимина, ради Чонгука, ради Сокджина — как бы то ни было. Если ему только удастся спасти хоть кого-то, значит, всё это не будет зря. Первым делом он приехал в Дом Милости, там и узнал, что главнокомандующий отстранён, и решил искать его здесь. Он сражался с собственной усталостью, которая валила его с ног, но у него не было времени даже думать.       Юнги окинул частный сектор прищуром, глядя на знакомые улицы совсем иным образом. Словно прозревший, словно только что увидевший мир, он вглядывался в распускающиеся деревья, замысловато выстриженные, и в только-только позеленевший газон. Роскошный дом, который пестрил вычурностью и богатством, теперь не казался счастливым гнёздышком. Он явился перед Юнги новым местом, где умирала от мук чужая любовь.       Постучав несколько раз в дверь и не дождавшись ответа, Юнги поднял голову вверх и, не сумев унять собственный гнев, выбил дверь с толчка. Та с грохотом рухнула с петель и упала в прихожей. Поправив на себе пальто, он удовлетворённо кивнул сам себе и зашёл внутрь.       Тишина, которая встретила его, застала врасплох. Прохладный ветер с улицы развевал тяжёлые шторы в прихожей. Юнги осмотрел просторную гостиную и, заметив несколько пустых бутылок из-под алкоголя, валявшихся под книжным столиком, громко выругался и прошёл дальше.       Кухня была вся завалена грязной посудой и бокалами, от которых, видимо, Намджун уже отказался чуть позже, выпивая просто с горла. Отсутствие слуг наводило Юнги на мысль, что хозяин их распустил: бардак, который он лицезрел, стоял явно уже не пару дней. Изредка бывая в доме Кимов, Юнги никогда не видел его в таком запущенном состоянии и глубокой тишине — словно сам дом скорбел по чему-то, о чём не мог рассказать.       Юнги прошёл вглубь, дойдя до спальни. Открыв дверь, он застал Намджуна с сигаретой и бокалом вина, смотрящего в стену. Он с тяжестью выдохнул тяжёлые клубы дыма, и осуждающий взгляд скользнул по главнокомандующему. Намджун сидел на деревянном резном стуле, так и не переодевшись с прихода. Белая рубашка, залитая вином, выбилась из-под брюк, а причёска, обычно уложенная набок, была безбожно взъерошена руками. Юнги ещё никогда не видел Намджуна настолько несобранным и в таком упадке духа.       — Какого чёрта? — задал вопрос Намджун, хорошенько затягиваясь и сбрасывая пепел прямо себе под ноги.       — Какого чёрта ты так и не поговорил с Сокджином?       Намджун вытянул перед Юнги ладонь, заставляя его остановиться.       — Плевал я с высокой колокольни.       Юнги выхватил бокал из ослабевших рук Намджуна и разбил его об стену. Тот и не вздрогнул.       — А горюешь ты из-за потерянного поста главнокомандующего, так хочешь сказать? Ты за придурка меня держишь или за идиота? Да как можно набухаться средь бела дня, блять. Твоё счастье, что я каждый раз пытаюсь вдолбить в твою сраную башку хоть что-то, а тебе что в лоб, что по лбу.       — К чёрту тебя и твои нравоучения, Мин Юнги. Этот сукин сын Чон Хосок обвёл меня вокруг пальца. А ты знал же, сука, что это с ним Сокджин связался. Надо было вытрясти из тебя всю правду ещё тогда, быстрее бы прикончил этого ублюдка, — Намджун выпрямил перед собой ноги и скрестил их, так и не разувшись с приезда.       Юнги молча вышел из комнаты и вернулся с ведром, наполненным ледяной водой. Как только он встретился взглядом с Намджуном, без лишних движений окатил его.       — Сейчас должно полегчать, — серьёзно произнёс Юнги, словно разговаривал с пациентом. — Послушай сюда, — он пригнулся, схватил главнокомандующего за мокрый галстук и резко потянул его на себя, — У тебя есть последний и единственный шанс поступить по-человечески.       Юнги пересказал Намджуну всё, что услышал от Сокджина. По тому, что уже протрезвевший Ким не был удивлён услышанным, Юнги убедился: всё происходящее — поганая реальность.       — Ты хочешь, чтобы я раскаялся в том, что довёл Джина до этого, но я не стану, — ответил Намджун стоявшему в пороге Юнги, омывая лицо в ванной.       — Тебя совсем не трогает, что Сокджин умирает? Он всё ещё твой муж, — Юнги смотрел на исполосованную шрамами широкую спину.       Намджун не ответил ему на вопрос, но это молчание было для Юнги намного громче любых слов. Он лишь обернулся, как будто готов был в чём-то признаться, но не смог. Стянув полотенце со стоящей на тумбочке стопки, Намджун накинул его себе на плечи и вышел из ванной, минуя гипнотизирующего его Юнги. Надвигающаяся на них война была общей проблемой, и, ясное дело, что после всего услышанного, Намджун всё же зашевелится.       — Нужно забрать омег, пока Борым не упрятал их, — мимоходом произнёс Намджун, надевая чистую рубашку и застёгивая пуговицы. — Нам нужно поехать как можно скорее, пока ещё не все знают о моём отстранении.