Resistance

      Двери лифта открылись, и Сухо наконец отпрянул от Чимина, всё ещё держа его за ворот одежды. На тёмном этаже, где каждое окно замуровано, сновали из коридора в коридор солдаты, охраняющие омег. Чимин, переставший дышать от наполняющего его ужаса, устремил взгляд в бесконечно длинный холл, гипнотизирующий своей пустотой. Звук побрякивающего оружия о спецодежду альф — единственное, что рассекало воздух вместе с топотом тяжёлых берцев.       Чимин снова был здесь. В висках болезненно пульсировало. Всё, что теперь наполняло его ломящуюся от воспоминаний голову, — это вопль, заставляющий потерять всякий рассудок. Он слышал их. Голоса. Громкие до хриплости, тихие, почти шепчущие от потерянной надежды. Сотни, тысячи опустошённых глаз, и он запомнил каждые, что видел тогда. Чимин ощутил вновь тот страх, когда сидел и ждал своей очереди. День за днём, но никто не приходил за ним.       Он ждал альфу, который заберёт его из вереницы сумасшествия. И теперь Чимин знал, кого ждал и к кому его должны были привезти в тот день. Но почему Юнги? Почему ему дали надежду, за которую у него была возможность цепляться, почему не дали просто сгинуть в темноте, что была предначертана судьбой? Кто дал шанс увидеть того альфу, дал возможность прикоснуться к любви? Почему кто-то решил за него? Почему, чёрт побери, Чимин теперь сгорал внутри, и этот огонь насильно двигал его прочь от Сухо?       — Жди здесь, — торопливо сказал Сухо сдержанным тоном и подошёл к идущему навстречу хранителю. Альфы, обменявшись парой фраз, направились вперёд по коридору и исчезли за первым поворотом.       Чимин прижался к стенке и опустил голову. Один из вооружённых встал неподалёку от него и замер на месте, контролируя, чтобы омега не дал дёру. Он стоял, уже готовый свалиться на пол от изнеможения. Силы вновь покидали его. Здесь не у кого было просить помощи, никто не смог бы ему помочь справиться с действием сыворотки, которая сжирала его плоть и кровь. Выплеснувшийся в кровь адреналин заставил вздрогнуть и проморгаться. Тишину резко нарушили отворившиеся двери лифта и выходящая из него колонна омег в сопровождении солдат.

      Один из альф потребовал шевелиться быстрее, пихая еле шагающие тела вперёд, и те, как пластинки домино, готовы были упасть друг на друга и свалиться на пол. Застывшего у стены Чимина кто-то больно дёрнул за плечо, вытаскивая в реальность:       — Они забрали моего ребенка! Закрыли его в подвале! Они не отдают нам наших детей!       Чимин раскрыл лишь рот, не сумев оторваться от опустошённых глаз выбившегося из шеренги омеги. Он осмелился обратить внимание на окровавленную руку, которая цепко ухватилась за его плечо.       — Шагай, паскуда, — солдат схватил отбившегося омегу, словно щенка, за загривок и потащил обратно в толпу.       Сердце выпрыгивало из груди от нависающей паники. Чимин лишь краем уха успел услышать, как солдаты переговаривались о том, что родильный блок теперь свободен и сейчас их ведут в общий блок, чтобы вновь распределить к альфам. Солдаты стояли по каждую из сторон, то и дело подпихивая омег, чьё состояние пугало не меньше. Если они шли всем скопом, возможно, их роды вызвали, и, отобрав младенцев, уводят, чтобы начать всё по кругу. Солдат, который оставался присматривать за Чимином, отошёл в сторону, разговаривая по рации, и в этот момент один из омег утащил его в колонну, смешивая с общей толпой.       — Ты ведь не отсюда. Беги и не оглядывайся, когда наступит ночь, мы поможем тебе.       Дальше они шли в тишине по узкому коридору, где свет ярких ламп резал глаза после подвальной темноты, а холод пробирал до мурашек нескончаемыми сквозняками. Воздух пропитался медикаментами и чем-то сладковато-гнилым, отчего желудок болезненно сжался. Чимин шёл, опустив голову. Он начал считать каждый свой шаг от лифта, считать каждую дверь и поворот, чтобы нарисовать маршрут у себя в голове. Наконец все остановились. Дверь с лязгом открылась.       — Внутрь!       Сухо не заберёт его в дом. Нет, Чимин пообещал себе, что ни за что там не окажется. Там он получит наказание за всё, чем не угодил ему. За то, что был с другим, за то, что забеременел от чужака. Чимин ненавидел себя за то, что родился его истинным. Но у истинности, как и у всего сущего в мире, есть обратная сторона медали.       Комната оказалась большой, но пустой. Ряды коек, часть которых уже занимали скрючившиеся от боли омеги. Они лежали неподвижно, словно любое движение могло оказаться последним. Чимин сел на край ближайшей кровати, обхватив себя руками. Холодный воздух тянулся отовсюду.       — А этот здесь откуда? — произнёс один из солдат, вот-вот собиравшийся уже уходить, но заметивший выделяющегося гражданской одеждой Чимина. — Сиди пока, сейчас разберёмся.

***

      — Ким, мать твою, Намджун! — Юнги, весь запыхавшийся, пулей влетел в кабинет. — Где мой омега?       — Сядь, — твёрдо ответил главнокомандующий, не отрывая взгляда от бумаг, — и веди себя как подобает альфе.       Юнги, как запаленный фитиль, вспыхнул молниеносно. Он бесцеремонно снёс одним взмахом руки всё, что стояло на столе, а затем и откинул в сторону мебель:       — Ты думаешь, что твоя вшивая одёжка спасёт тебя от возмездия, а? С чего ты решил, что ты здесь царь и бог? Ты забыл, что лиса, притворяющаяся волком, обязательно останется с прокушенной шеей? Ты забыл, Намджун, что ты альфа своего клана? Тебя надо изгнать, чтобы ты подбирал ссохшиеся косточки. Ты не достоин ничего, потому что твоя честь — это капля в море гнилой лжи. Ты не достоин ни своих погонов, ни Сокджина, которого ты заставляешь страдать.       Намджун лишь без интереса ухмыльнулся, засунув ладони в карманы брюк.       — А ты, я смотрю, наконец-то показываешь своё истинное лицо? Долго же ты старался быть паинькой. Молодец. Однако, — Намджун опустил тяжелую ладонь на плечо и оттолкнул от себя Юнги, — ты сам виноват в том, что произошло. Мальчишка ушёл без принуждения.       — Думаешь, я в это поверю? Ты всего лишь издеваешься надо мной из-за Сокджина, но случившееся — твоих рук дело, они в его крови, и ты сам причинил ему боль, а не я! Из-за тебя он чуть не умер в операционной, из-за твоего блядского отношения он так и не узнал правды, когда её нужно было сказать.       — Раз ты такой любитель правды, то вот слушай. Твой мальчишка сам ушёл. Он искал ответы на вопросы, на которые в силах ответить только я. Разве не ты сам вколол ему сыворотку? Ну что, всё ещё считаешь, что ты не поступал так же? Не таил от него всё, к чему не было готово его маленькое сердце? Ты сам причинил ему боль. А не я. И теперь делай с этим, что хочешь.       — Я не оставлю на тебе живого места, если ты не дашь мне услышать это от Чимина.       — Боюсь, его истинный так просто не позволит тебе этого сделать.       Бровь на лице Юнги чуть заметно дрогнула. Он глядел на Намджуна неотрывно, словно ждал, что тот повторит сказанное, ведь суть произнесённых слов растворилась в воздухе, так и не дойдя до сознания. Юнги замер. Его голова вмиг оказалась тяжёлой, а ноги ватными, словно кто-то ударил его по затылку. Он нахмурился с недовольным видом, как будто услышал бессвязное предложение.       — Что, повтори?       — Ты забыл, что мальчишка, чьё досье исчезло несколько месяцев назад и который по неизвестным обстоятельствам оказался у тебя, — Намджун, взъерошенный, говорил размеренно, еле сдерживая столп энергии, которая столкнулась с энергией Юнги, — а потом и досье нашлось, в котором написана полная чушь! Чимин должен был оказаться здесь изначально.       Альфы стояли друг напротив друга, сметая всё поблизости воронкой воздуха, которая образовывалась из-за ударяющихся энергий.       — Не заставляй меня смывать в унитаз твоё имя. Я слишком долго терпел твои выходки и самоуправство, все проёбы. Твой клан всегда был третьим и не только по значимости. Твоя больница никогда тебе не принадлежала и всё, что у тебя есть, это старания твоего папаши.       — В отличие от тебя, я всего добился сам, а не через отсос Борыму, сукин ты сын. Я сам решу, что мне позволено, а что нет, Ким, заруби себе, блять, на носу.       — Убирайся. Иначе…       — Иначе что? Забыл про исследования, про истязания, на которые отдавал приказ моим подчинённым? Я так же тебя закопаю, так что не петушись здесь своим кланом. Ким Намджун, всё, что у тебя есть, — Юнги с силой ткнул его пальцем в грудь, — все наработки, все эффективные результаты, этим владею я и я это создаю. Все мародёрства, что ты проворачивал в моих лабораториях, отсняты на несколько копий. Мне ничего не стоит за секунду превратить твой конвейер инкубаторов в пыль. — Юнги с шумом выдохнул, с презрением вглядываясь в чужие глаза. — Ты кто, Ким? Что ты скажешь Чон Борыму, если ничего из этого у тебя не будет? Каждый оставшийся в живых роженик — это, блять, моя заслуга, и ты держишься в своих павлиньих доспехах лишь благодаря статистике, которую создаю я. Разделяй и властвуй, сука.       Намджун, казалось, готов был вцепиться Юнги в глотку. Они оба знали, что не время и не место разворачивать бойню, и каждый осознавал, что не собирался жертвовать всем, что придётся поставить на кон их войны.       — Я повторю свой вопрос: Где. Мой. Омега?       — Уже поздно. Твоя партия сыграна. Он должен оставаться с Ким Сухо. Я, так и быть, не стану лишать жизни плод, который тормозит наши разработки. Сухо и правда оказался его истинным, и нам нужно проделать кучу работы… — Намджун не успел договорить, отвлекаясь на входящий звонок.       Они оба увидели, от кого он был. Сокджин звонил ему, и судя по реакции застывшего Намджуна, именно этот звонок он давно ждал. Борясь с желанием выхватить телефон и не дать им поговорить, Юнги быстрым шагом дошёл до двери и вышел из кабинета, пересиливая самого себя, чтобы не остаться там и не вмазать Намджуну по лицу. Он сделал несколько шагов вперёд, когда сработала система безопасности. Кто-то пытался сбежать. Первая мысль, которая появилась в его голове, это Чимин, который находился в этом огромном улье один, и Юнги тут же пустился в бег, чтобы его найти.

***

      Чимину казалось, что прошло уже несколько часов с тех пор, как он неподвижно сидит. Он старался отследить по входящим солдатам, сколько секунд держится разблокировка на дверях после поднесения ключа доступа. Самым лучшим вариантом было прошмыгнуть через уже распахнутую дверь. Нужно было как-то отвлечь тех, кто охраняет вход. Лифт от блока находился на расстоянии примерно шестисот шагов, и вероятность того, что он глубокой ночью встретит блуждающего хранителя, была минимальной. Чимин надеялся на то, что найдёт выход из этого лабиринта, ведь если ниже подвал, то сейчас они на первом этаже, и где-то здесь есть выход.       Остальные запертые омеги или спали, или делали вид. Слышалось лишь короткое, сбивающееся дыхание рядом лежавших. Чимин осторожно соскользнул с кровати на пол и начал карабкаться, чтобы его движение не заметил солдат через стеклянное отверстие входной группы. Чимин осторожно потревожил лежащего омегу, который обещал помочь ему выбраться.       — Как мне отвлечь их?       Омега, что лежал на кровати, осторожно перевернулся на спину и вытащил из-под одеяла спрятанный скальпель, вероятно, украденный по пути из родильного блока. Он, несколько секунд собравшись с мыслями, с размаху воткнул инструмент в живот и даже протянул его несколько сантиметров вдоль кожи. Омега покрылся испариной и часто задышал, сдерживаясь от вскриков. Чимин не мог оторвать взгляда: всё-таки он был не один, кто хотел бороться.       — Он тебе ещё может пригодиться, возьми, — парень приложил руку к изувеченной части тела, хрипя от невыносимой жгучести, — а теперь зови их.             Чимин, поколебавшись, схватил окровавленный скальпель и спрятал его под рукав. Больше не теряя времени, он подбежал к двери и начал не переставая что было мочи стучать, пока солдат не оказался у двери. Послышался истошный крик. Хранитель разблокировал дверь и, не заходя внутрь, спросил:       — Что ещё за шум?       — Пожалуйста, помогите ему, он только родил, кажется, он умирает, из него идёт кровь, — взмолился Чимин, надеясь, что солдат не проигнорирует его.       — Отойди, — приказал мужчина, медленно входя, и тут же включил рацию: — Пост первый, возможное кровотечение, как слышно?       — Медпост, вас слышу. Сколько раненых?       — Вижу одного, нужен медбрат, — произнёс мужчина, кривясь от громких воплей раненого омеги.       Чимин, сразу же зайдя за спину вооружённому, потянулся к ручке двери и осторожно опустил её, облегчённо выдохнув, когда входная группа отворилась. Он оказался в неосвещённом коридоре и со всех ног отбежал прочь, скрывшись за поворотом. Отдышавшись, Чимин шёл, отсчитывая про себя шаги и молясь, чтобы он не ошибся с расчётами, и надеялся, что правильно запомнил путь до лифта. Услышав надвигающееся эхо, Чимин спрятался в выемке, сжавшись и закрыв себе рот рукой, чтобы судорожное дыхание не выдало его. Как только шаги начали отдаляться, а потом и вовсе стихли за дверью в общий блок, он тут же сорвался с места, осторожно пробегая вдоль тёмных коридорных стен.       Каждый раз, наступая голыми ногами по плитке, Чимин до смерти боялся обернуться. Он, чувствуя, как голова готова взорваться от напряжения, пытался успокоить себя тем, что нужно сконцентрироваться на запахе новорождённого. Только бы получилось. Всё, на что он был способен сейчас, никогда бы не пришло ему в голову ещё полгода назад.       Он не понимал, зачем рискует, но знал, что вопреки всему происходящему он должен был попробовать, хотя бы на секунду сделать брешь в этом куполе, в котором омег обрекли на всевозможные муки и страдания. Никакого плана, кроме самой неэффективной попытки сбежать. От системы. От Ким Сухо. От самого себя, слабого и просто не способного выжить в современной среде. Он неимоверно сильно чувствовал горечь обиды на родителей. Ведь именно они вбили в голову, что это всё только лишь на благо, что здесь, в лагере, ему всего лишь нужно слушаться. Но оказалось, что ему всего лишь нужно постараться не умереть, и вопрос не стоял в том, от чужих ли рук.       Достигнув лифта, Чимин остановился, прижавшись к стене. Он совсем не подумал о том, что оттуда может кто-то выйти, или, если он спустится, кто-то из солдат будет прямо перед ним, когда раскроются двери. Осмотрев коридор, Чимин заметил несколько дверей. Никаких опознавательных знаков не было, отчего попытка найти лестничный проём могла провалиться с риском быть найденным.       Бесконечный рой мыслей терзал голову. Он не мог просто так стоять и думать, но что-то надо было предпринять. И как только Чимин услышал, что механизм лифта загудел вновь, у него не оставалось выбора, как зайти хоть в какую-нибудь дверь. Дав себе секунду, чтобы набраться смелости, он гипнотизировал ручку ближайшей двери. Ноги не слушались идти. Оцепенев от страха, Чимин готов был вновь расплакаться, но характерный звук прибывшего лифта тотчас же заставил отпереть дверь и зайти в неизвестное помещение. Чимин зажмурил глаза и прижался к двери. Чуть выровняв дыхание и ощутив, что ничего вообще не происходит вокруг, он смог открыть глаза. Лестница. Чимин улыбнулся от ошеломляющего везения и, осторожно перебирая ногами, спустился вниз. Через стеклянное окно двери, ведущей в подвал, можно было разглядеть пустой, слабо освещенный коридор. Осталось только найти детей.       Войдя на этаж, Чимин спрятался в углу, осторожно разглядывая пространство. В отличие от того крыла, где размещались омеги, здесь всё было иначе. На каждой двери висели таблички с названиями, и вместо сплошных бетонных повсюду были стеклянные стены до пола. Однако свет горел не менее блекло лишь в одной комнате. До конца успокоив судорожно бьющееся сердце, Чимин начал анализировать окружение и увидел, что все до единого помещения были заблокированы ключ-картой.       Вдруг послышались голоса, и Чимин тут же начал искать глазами хоть что-то, где можно было бы спрятаться. Оглядевшись, он заметил возле помещения с табличкой «Лаборатория» мусорный бак, высотой как раз с него. Голоса стали медленно приближаться, и ничего не оставалось, кроме как попытаться залезть внутрь. Чимин подошёл ближе и, как только открыл крышку контейнера, заметил в нём использованные ткани, подгузники и несколько пар нитриловых перчаток. Осторожно забравшись внутрь, он затих, подслушивая.       Разговор шёл между двумя сотрудниками, но разобрать слова чётко не получалось. Один из говоривших, видимо, ушёл, но какие-то звуки всё ещё продолжались. Внезапно крышка чуть приоткрылась, и Чимин был готов прощаться с жизнью. Однако в него полетело всего лишь несколько влажных бинтов, и контейнер вновь закрылся. Сморщившись от резкого запаха спирта, Чимин с осторожностью выдохнул. Но когда всё затихло, мусорный бак куда-то начали катить.       Чимину оставалось лишь молиться. Он и не надеялся зайти так далеко, но теперь и сам не понимал, что будет дальше. Грохот колёс и постукивания крышки с лязгом раздавались в ушах. Сотрудник, катящий контейнер, наконец открыл дверь, приставил бак к стенке и лишь причитал о том, почему уборщики оставили так много накопившегося мусора. Несколько минут ещё продолжались незначительные шорохи, а затем дверь снова закрылась. Чимин осторожно приоткрыл крышку, высматривая кого-нибудь, и, не обнаружив присутствия сотрудников лаборатории, осторожно вынырнул из контейнера. Попутно снимая с себя налипшие куски бинтов и мокрых от пота перчаток, он осторожно присел на корточки. Первое, что привлекло его внимание, — стойкий запах спирта и парного молока. Разглядеть хоть что-то было сложно, ведь единственный свет, который добирался до стеклянных стен, рассеивался издали.       Наконец до ушей дошёл слабый звук каких-то телодвижений, словно кто-то активно ёрзал. Чимин несколько раз проморгался, стараясь разглядеть в темноте предметы, и закрыл ладонями рот, шумно выдыхая от удивления. Боксы с новорождёнными. Вот откуда показался знакомым запах молока. Медленно сдвинув пластиковую крышку бокса, Чимин вглядывался в спящее маленькое личико и, слегка подрагивая от волнения, осторожно приподнял закутанного в пелёнку малыша. Как бы ни было, унести Чимин сможет лишь одного.       Осторожно подойдя к двери, он опустил ручку, но дверь не открылась. Помещение окрасилось в ярко-красный свет аварийных ламп. Зазвучала сирена. Чимин попятился, широко распахнув глаза. Всё слилось в одно серое пятно. Он уже слышал громкий топот вбегающих солдат издалека, и лишь смог прижаться к стене, готовясь быть найденным. Дверь резко распахнулась, и залетевший внутрь Ким Сухо с нескрываемым удивлением уставился на своего истинного.       — Ну, и как ты тут оказался? — Сухо сделал несколько широких шагов навстречу, но резко отпрянул.       — Не подходи ко мне! — выкрикнул Чимин, крепче прижимая младенца к своей груди, а другой рукой наставил на ребёнка скальпель.       — Уберите все боксы отсюда сейчас же, — дрожащим от злости голосом приказал Сухо солдатам. — Ты что, жизни хочешь лишиться?       — Я сказал не подходи, — всхлипнул Чимин, отчаянно размахивая скальпелем, а щёки тут же залились ручьями горячих слёз.       — Отпусти ребёнка, и мы сможем поговорить, Чимин, — рявкнул Сухо, разозлившись на происходящее.       — Ты лжёшь! Это ложь, ложь, — повторял Чимин, рыдая в унисон с потревоженным младенцем. Он чувствовал всем своим нутром каждое слово, что произносил Сухо. Он понимал правду и ложь, будто находился у альфы в голове.       — Пак Чимин, ты должен отдать его мне, я обещаю сделать всё, что ты захочешь. Просто отдай грёбаного ребенка.       Чимин, захлебываясь собственными слезами от прожигающей ненависти, прошипел:       — Я хочу чтобы ты мучался от невыносимой боли, как и я. Исчезни.       И Сухо замер, хватаясь за собственную шею. Он начал задыхаться, судорожно вдыхать, но ничего не выходило, а затем хрипя упал на кафель, и солдаты тот час же направили ружья на Чимина.       — Чимин! — выкрикнул забежавший в это мгновение Юнги, пытавшийся отдышаться от вынужденного бега. — Расступитесь, — с раздражением рявкнул он, подходя ближе к склонившемуся и задыхающемуся Сухо. — Посмотри на меня, прошу. Не убивай его.       Юнги не мог понять, что удивляло его больше: то, что омега так быстро научился своей силе, или то, как за половину дня он умудрился перевернуть его мир с ног на голову, находясь на грани словить пулю. Юнги отбросил все возможные мысли, которые так тщательно старались разодрать ему душу, потому что никакие разборки с Сухо не могли стоять на первом месте, когда этот омега выглядел вот так. Чимин изменил его уклад жизни, и Юнги казалось, что уже не будет как прежде. Всеми силами он старался не позволять ничему проникать в его жизнь, не уничтожать идиллию, не рушить возведённые стены. Конечно, он подозревал, что когда-нибудь ему пришлось бы выйти из тени и отсиживаться уже не получиться, да и вообще, если бы не чёртов Чон Чонгук со своими приключениями и сюрпризами. Но если бы не чёртов Чон Чонгук, Юнги бы не прозрел.       А ведь только совсем недавно он видел его тёплую улыбку, скромность, спокойствие, и уж точно не подумал бы когда-нибудь увидеть Чимина таким. Что-то довело до точки невозврата, и конечно же, не трудно догадаться, что этой переменной стал появившийся как чёрт из табакерки Ким Сухо. Корёжившийся от гипоксии, он теперь казался самым беспомощным на свете, и как бы Юнги ни хотелось оставить всё как есть, Чимина надо было спасать, и немедленно.       — Чимин, — ласковее позвал Юнги, стараясь сдержать невыносимую бурю чувств в себе.       Ему никогда не приходилось беспокоиться ни о чём, кроме собственной шкуры, никогда Юнги не вздумал бы расталкивать военных, когда они были полностью правомочны пустить ему пулю в затылок. Лезть на рожон — это совсем не про Юнги.       — Послушай, всё, что сейчас им важно, это дети. Они не хотят, чтобы малыши пострадали, слышишь? И не только тот, что сейчас у тебя на руках, — Юнги не смог сдержать дрожи в голосе, говоря о собственном ребёнке.       Насколько было невероятно это понимание, кажущееся чем-то вымышленным, буквально невозможным. Юнги сам не знал, что держало его в здравом рассудке, что удерживало его от того, чтобы не свернуть Сухо шею, выпотрошить его и сбросить в открытое море. Чужой запах мешал самоконтролю, и Юнги управлял каждой клеточкой тела в надежде препятствовать самому желанному убийству на свете. Но он точно знал, что отличало его от всех этих дикарей, и как бы в эту минуту не хотелось уподобиться озверевшему хищнику, Юнги, наступая себе же на горло, сдерживался.       Чимин, сжавшийся калачиком в углу слабоосвещённой комнаты, выглядел напуганным, но Юнги заметил как его взгляд изменился. Он отчаянно защищался, показывая никогда ранее невиданный оскал. Так, будто ему ещё как было что терять. Мужественность, которую Чимин сам пока не осознал, заставила Юнги гордиться этим омегой. Он ещё отругает его сотню, нет, тысячу раз, но у него не выйдет ничего, если не успокоить абсолютно всех в этой комнате.       — Ты должен понять, что они не причинят тебе вреда, если ты не причинишь его детям, ладно? Я знаю, что ты устал, ты напуган, — медленно полушёпотом произнёс Юнги, осторожно приближаясь к немного расслабившемуся омеге. — Давай снизим градус, отменив твоё желание? Если погибнет хранитель, нам всем придётся очень несладко, Чимин. Я здесь, тебе не нужно бояться. Они не тронут тебя.       Юнги всю дорогу до Сеула, до Дома Милости, опасался, что Чимин окажется под воздействием проявившейся истинности. Он представлял себе самые ужасные исходы, и если бы Ким Сухо воспользовался новообретёнными силами, чтобы навредить омеге, то Юнги стёр бы в порошок всех, кто попался бы ему на глаза. Способность, приобретённая Чимином, раскрыла истинность для Юнги с новой, неизвестной стороны: как по завету — не лгите и не обманывайте друг друга. Ещё одно мирское поучение. Но что больше всего изумляло, что силу не получил альфа, как это обычно бывает и к чему все привыкли.       — Они не тронут меня пока ты здесь, — с горечью процедил Чимин, и Юнги не мог не согласиться с ним. Чимин с лёгкостью прочитал это по лицу, и Юнги дёрнул бровью, услышав, как тот истерично засмеялся. — Ты ведь такой же, как они. Почему я думал, что ты никак к ним не относишься? Это так глупо, — с ироничной улыбкой произнёс он, вытирая надоедливые слёзы рукавом. — Ты мог взять меня в мужья, но не стал, оставил им шанс делать со мной, всё, что вздумается. Почему я поверил, что я какой-то особенный? Вот дурак.       Юнги широко распахнул глаза, ошеломлённый услышанным. Конечно, Чимин всё совершенно не так понял, но Юнги не смог бы сейчас это объяснить: пелена безумия, которая накрыла омегу с головой, не позволит воспринять всё правильно. Юнги не хотелось также отвечать ещё из-за самой правды: если Намджуну вздумается всё-таки утопить его, то главнокомандующий точно пойдёт до конца, назначив самое суровое наказание — смерть. Ему неважно будет, какое именно дело впаять, но, если Юнги окажется на мушке, Чимин пойдёт следом. Быть мужем, значит быть и в горе, и в радости. Но в их реалиях это звучало лишь в горе и ещё раз в горе. Последнее, что пожелал бы сейчас Юнги для этого омеги, это одинаковой с ним участи.       — Ты особенный, — прошептал Юнги, глядя в заплаканные, покрасневшие глаза. Он чувствовал столько нового, столько невыносимого, выворачивающего наизнанку, что даже не мог сам понять рвущиеся чувства. Он, сам непривыкший к собственной уязвимости, испытывал незнакомую раньше изнуряющую боль сердца. Чимин стал его слабым местом: подкашивал колени, выбивал воздух из лёгких каждой упавшей слезинкой, заставлял душу истошно выть. Он потерял омегу из виду на полсуток, и этого хватило, чтобы Юнги потерял почву из-под ног. Кто бы мог подумать, что так скоро этот свалившийся на голову незнакомец дотянется до самых тёмных уголков естества.       — Если ты позволишь, я хотел бы доказать тебе это, дай мне ещё один шанс, Чимин.       Сухо, наконец ощутив, что его тело приходит в норму, отпрянул назад и безудержно откашливался. Он, полностью вымотанный и ослабший, небрежно вытер стекающий с подбородка пот. Солдаты, подтянув за подмышки, помогли ему встать на ноги.       — Хватит здесь твоих соплей, Мин Юнги, — охрипшим голосом вырвалось у Сухо, — заберите уже у этого говнюка младенца, устроили здесь спектакль.       Юнги вновь приблизился, осторожно вытягивая из рук застывшего омеги скальпель. Чимин как будто слышал его, но головой был далеко отсюда. Он глядел на Юнги потухшим, ледяным взглядом и больше ничего не смог сказать. Как только Юнги откинул скальпель в противоположную от омеги сторону, солдаты окружили их. Чимин наконец заморгал, и ослабив руки, протянул младенца Юнги, который сделал то, что от него сейчас требовало положение. Аккуратно перехватив ребёнка, он не смел прервать зрительный контакт. Они смотрели друг другу в душу до той секунды, пока Чимина не схватили солдаты, чтобы увести прочь. Юнги так и продолжал стоять, сломленный пониманием, что ничего не мог сделать. Знал, что система не пощадит, что самый лучший выход — это затаиться, пока всё не уляжется. Ребёнка забрали и с его рук, но Юнги даже не обратил внимания, как неосознанно протянул его в руки солдата. Он как никто другой понимал, что они оба попали в бездну, в которую он позволил им двоим упасть. Юнги был атакован собственной совестью за то, что позволил всему этому случиться с беззащитным перед всем этим жестоким миром Пак Чимином. Именно Юнги — причина всех бед этого омеги, который нихрена не заслуживал такого человека рядом с собой.       Чимин звал его оглушающим воплем. Он кричал, что было сил, срывая тоненький голосок, прося о помощи. Юнги почувствовал, что больше не мог просто отсиживаться в стороне, но выйти из игры равнялось самоубийству. Что-то внутри торкнуло, и он стал противен сам себе как никогда раньше.       — Ты знаешь, — Сухо резко схватил Юнги за грудки, — ты знаешь, что он сделал со мной, — тяжело дыша выпалил он.       — Знаю, — глухо ответил Юнги, устремляя испепеляющий взгляд на Сухо, — но ты ведь не думаешь, что я стану тебе рассказывать? — он обескураживающе ухмыльнулся, приподняв уголки губ.       — В твоих интересах сотрудничать, здесь ты верный пёсик, не так ли? Говори, блять, что это, нахрен, было?!       — Природа в очередной раз показала очередному ублюдку средний палец, вот что это было. Она позволила омеге — наказывать, а тебе, недостойному даже локона его волос, ­— всего лишь заниматься угодничеством.       — Да что ты такое несёшь, ты хоть сам понимаешь? — Сухо готов был сорваться с тормозов. — Что ты вообще здесь забыл?       — Ты глупый, если думаешь, что только у вас есть глаза и уши, — Юнги перехватил чужие ладони и разжал их, отнимая от своей одежды, испытывая невероятное отвращение от тесного контакта с этим чудовищем, — у вас, хранителей, странная привычка думать, что вы здесь заправляете всем, что без вашего приказа и муха не пролетит, но если бы хоть кто-то из вас немного отвлёкся от дрочки на собственное эго, то не допустили бы того, что только что произошло. Чимин попался лишь потому, что немного юн, но он точно не последний, кто пощекочет ваши нервишки.       — Это было проявление истинности, — наконец дошло до Сухо.       — Ты, наверное, думаешь, что эта способность принадлежит и тебе? Спешу тебя огорчить Я знаю об истинности столько, сколько известно было за всё время нашего существования, как вида. И если одному из партнёров выпадал куш, что и случилось с Чимином, то другому полная противоположность этой же способности. Я думаю, ты уже ознакомился с тем, как это работает у Чон Чонгука. Его истинному выпало всё, что только бы пожелал себе альфа. Но природа — хитрая штука, взяла и отдала неизмеримую силищу омеге. Забрать у альфы, упаси господь, всю силу? Да это же попрало все законы нашего существования! — Юнги засмеялся Сухо прямо в лицо, глумясь над ним со всей изощрённостью. — А что досталось альфе? Думаешь, несправедливо? Мы одарены с рождения тем, чего нет у них, они слабы с первого вздоха своей жизни. Поэтому ещё как справедливо.       — Что же ты тогда тут делаешь, защитник слабых? Тебе не кажется, что ты не на своей стороне? Почему же ты не дезертировал, как все те убежавшие на север крысы? — глумился Сухо, внимательно слушая Юнги.       — Политика, которую все здесь называют ноевым ковчегом, ничего общего не имеет со спасением жизней, люди лишь спасали себя и свои семьи от этого кошмара и правильно сделали. Я не позволю тебе и пальцем тронуть Чимина. Закон запрещает тебе прикасаться к беременному омеге. Истинный ты или нет, меня не ебёт. Чимин сделал свой выбор. Так что ходи и оглядывайся, усёк?       Юнги наблюдал за тем, как резко покоробило Сухо от сказанных слов. Конечно, никто не станет уступать. В этом случае им ничего не оставалось, как прогрызть друг другу глотки, чтобы получить заветное. Или насмерть, или никак. Продолжить разговор не дал зазвонивший телефон, и Юнги пришлось выйти в коридор.