Resistance

      После того как Юнги удостоверился, что Намджун больше не сунется выяснять отношения к полуобморочному Сокджину, он дал каждому охраняющему реанимацию солдату строгий приказ не впускать к омеге никого, кроме медперсонала. Перед тем, как уехать в лагерь, он напоследок решил увидеть Чонгука. Пока Юнги шёл по бесконечным коридорам главной больницы, он никуда не мог деть свою нервозность, потому как с ночи не видел Чимина. Забываясь в мыслях об этом омеге, он игнорировал приветствия других врачей, которые суетливо метались по отделениям, ведь с появлением Чонгука все наконец-то зашевелились. Опускаясь на нужный этаж, Юнги прошёл несколько контрольных постов, чтобы наконец дойти до палаты своего друга. Он не чувствовал счёт времени, не помнил, сколько часов назад он спал и когда ел, потому что с тех пор, как Чимин сбежал из кафе, проблемы сыпались на него одна за другой.       Чонгук не приходил в себя. Юнги, в сотый раз за сутки проверяющий его жизненные показатели, готов был вскрыть себе череп от того, что не мог понять, что именно могло дать такой сбой. Консилиум, который прошёл ночью, не дал совершенно никаких ответов. Юнги стоял возле кровати и не мог поверить в то, что Чонгук действительно в коме, из которой мог не выбраться. Он всегда, всегда выбирался из любой ситуации, какой бы она ни была, но почему-то не в этот раз. Аппараты тоскливо пикали, и только медработник мог понять сразу, чем сулил этот редкий, противный звук кардиомонитора: Чонгук угасал прямо у него на глазах, и если ничего не придумать, Юнги даже боялся представить, как скоро его друг перестанет бороться. Он смотрел на бледную израненную кожу, неподвижные, закрытые синеватые веки и сухие губы, и ужасно хотел крикнуть «Эй, увалень, хватит притворяться!». Юнги удручало количество подключённых трубок, проводов, присосок присоединённых к Чонгуку, состояние которого полностью анализировалось ежесекундно. Он, присаживаясь на край кровати, читал последнюю запись дежурных врачей и, скрипя зубами, вновь и вновь перечитывал строчку о том, что организм отказывает. «При необходимости предусмотреть облегчение пациенту непосильной работы по обеспечению собственного дыхания».       Аппарат ИВЛ, который стоял в палате, напомнил Юнги об очень важной особенности, которая была у его друга. И, не долго думая, отправил медбратьев за Ким Тэхёном.       — Юнги, — тихо донеслось из проёма дверей, и Юнги окинул пришедшего омегу, который трясся в страхе от количества солдат, которые стояли у него за спиной.       — Оставьте нас, — скомандовал он, тяжёлым взглядом скользя по такому же израненному и обессиленному Тэхёну, и когда солдаты вышли за дверь, коротко кинул: — А ты садись давай.       У Тэхёна, который заметил Чонгука с первой секунды, как зашёл в палату, дрожала челюсть от увиденного. Юнги, привыкший к такому количеству проводов, подключённых к пациентам, не сразу понял, что заставило омегу побледнеть до цвета белого листа.       — Согласен, выглядит он паршиво, — «как и все мы», хотел добавить Юнги, но не это сейчас стоило говорить истинному своего друга, который был готов сам упасть в обморок от такого зрелища.       Тэхён, еле осиливая каждый свой шаг до кресла возле кровати, дышал так глубоко, что мог тотчас же заработать гипервентиляцию лёгких. Его губы подрагивали, и он, даже не осознавая своих слёз, смотрел на Чонгука словно в забвении. Юнги видел в его глазах непомерный страх, будто омега вот-вот потеряет своего истинного.       — Я понимаю, что тебе страшно, но ты должен внимательно выслушать меня, — не знаю, насколько это действительно поможет, но просто возьми его за руку.       Тэхён, пытающийся всеми силами сконцентрироваться на произнесённых словах, медленно потянулся к Чонгуку, с таким видом, будто как только он прикоснется к альфе, тогда то, что он видит, действительно станет реальностью, которую он не хотел принимать. Юнги, ошибочно принявший омегу за тех прихвостней, которые обычно околачивались возле Чонгука в прежние годы, чувствовал угрызения совести, глядя на плачущего Тэхёна.       — Он ведь придёт в себя? — задал вопрос он, глядя на спящего Чонгука, чью руку он крепко сжал в своей.       — Возможно, именно ты нужен ему, а не все эти аппараты. Истинность и не на такое способна. Надо понаблюдать за его состоянием, чтобы понять, чем именно ваша с ним связь может помочь.       Юнги не знал наверняка, но в жизни происходили разные чудеса, и каким бы скептиком он ни был, сейчас он был готов поверить во всё что угодно.

***

      Наконец добравшись до лагеря, Юнги, сидящий в медблоке, затушил очередную выкуренную сигарету, которая теперь заменяла ему завтрак, обед, а порой и ужин. Он, морально парализованный, не жил, а существовал мыслями о Чимине. Не желая никого видеть, он тотчас же прогонял входивших к нему в кабинет медбратьев, но порой, срываясь, без слов швырял в только-только раскрывшуюся дверь тяжеленную папку. А когда отходил, то распахивал дверь, показывая подчиненным, что к нему можно зайти, и каждый такой раз он запрашивал записи о состоянии здоровья Чимина.       — Почему ферритин такой низкий? — спросил Юнги у съежившегося от страха медбрата, который взял у омеги анализ крови и пришёл с результатом.       — Он стал хуже есть, господин, — дрожащим голосом ответил медик, склоняя голову и смотря в пол.       — Значит, колите, это что, надо ещё и проговаривать? Или мне отозвать у вас лицензию? Я не понимаю, что вы делаете в моём штате, если обычная причинно-следственная связь не приходит в вашу голову, — сорвался Юнги, который ничего, кроме контроля, сделать не мог, — завтра же идёте на переаттестацию.       Он ткнул медика принесёнными документами и, не дав тому ничего сказать, вылетел из кабинета, осознавая, что сам не в силах себя успокоить.       — Где командор Ким Сухо? — задал он вопрос постовому на этаже, игнорируя его приветствие.       — Сегодня на распределении, — ответил солдат после того, как вызвал интересующего врача командора по рации и задал ему тот же вопрос.       Когда Юнги шёл к Сухо, он понятия не имел, что станет говорить, о чём просить, на какие уловки идти, чтобы весь этот бред прекратился. Чимин поселился в его сердце, он окрашивал серую, бессмысленную жизнь, которую Юнги прожигал, наполнив её собой. Ярким смехом, лучезарной улыбкой, милым бормотанием под нос и лёгким ароматом ромашек, от которого у него заходилось сердце. Блестящими глазами, ребячеством и наивностью Чимин влюбил в себя, и Юнги не хотел отказываться от человека, который подарил ему столько эмоций, которых он боялся испытывать раньше, но не теперь. Чимин стал для него единственным, ради которого хотелось завтракать по утрам, ради которого он готов был отказаться от сигарет и ради которого бы он пропускал смены в больнице. Стал тем, ради кого Юнги готов впустить в себя настоящую жизнь.       Дойдя до поста лагеря, на котором дежурил Сухо, Юнги остановился, как только они встретились взглядами. Молодой и полный сил альфа, наслаждающийся своим положением даже не пытался скрыть своего презрительного выражения лица при виде Юнги. И даже то, что Юнги был значительно старше, не смущало его при формальном обращении:       — Зачем ты здесь? — Сухо опёрся о высокую стойку, за которой сидели постовые, и скрестил руки на груди, обозначая, что Юнги находился на территории, где ему были не рады.              — Ты должен оставить Чимина в покое, — спокойно начал Юнги, хотя понимал, что с этим человеком ему разговоров не вести.       — С какой такой стати? — отозвался Сухо, вздёрнув бровь, ухмыляясь от резкости, с которой медик к нему обратился.       — Он ничего к тебе не чувствует, и тебе не стоит искать в нём чувств, — заявил Юнги, наконец доставая свои собственные чувства из того тёмного, недоступного места, в котором хранил их и не выпускал.       — А к тебе? Неужели чувствует? Зачем ему какой-то альфа, когда есть истинный? Любой человек на свете отдал бы всё, чтобы встретить своего. Так зачем ему ты? Любовь мимолётна, но не связь, смирись, не ты его альфа, а я.       Юнги знал, что пытался спорить с самой природой. Заявлять свои права на то, что предопределено судьбой не тебе, очень-очень глупо и безнадёжно. И он не тот человек, который бы попирал железобетонные законы, выстроенные вселенной, но эта несправедливость была ему не по душе и не по сердцу. Юнги хотел бы прожить с Чимином всю свою жизнь, ему не нужны были ни какие-либо силы, ни истинность, чёрт бы её вообще побрал. И лишиться своего счастья всего лишь потому, что не истинный омеги, которого полюбил, он не мог себе позволить.       — Ты не знаешь, о чём говоришь. Судьба изменчива, и даже если тебе кажется, что что-то дано тебе по факту твоего рождения и никогда от тебя не уйдёт, ты ошибаешься. У человека нет ничего постоянного, даже его собственная жизнь ему не принадлежит полностью. Истинность? Что ты вообще знаешь о ней? Думаешь, это цепи, которые удерживают двух людей вместе?       — Любой знает, что это за узы. Я дан ему. По факту своего рождения, — глумливо повторил Сухо, наблюдая за тем, как Юнги выходил из себя, испуская энергию.       — Истинность не делает из ублюдка хорошего человека, Сухо. Чимину не нужен такой, как ты. Ты сломаешь ему жизнь, а можешь этого не делать, просто отпустив его. Если ты и правда считаешь, что между вами те самые «узы», то не позволишь своему истинному находиться рядом с собой. Он этого не заслуживает.       — Ты любишь его? — резко задал вопрос Сухо, опуская взгляд себе под ноги.       — Люблю.       — И даже откажешься от истинной пары ради него?       — Откажусь.       Сухо удивлённо улыбнулся, раздумывая над своими последующими словами.       — А что, если я скажу тебе, что Дом уже знает, кто твоя пара. Всё равно откажешься? Даже имени не спросишь?       Юнги чувствовал провокацию. Сухо не блефовал, это было видно по его манере говорить. Он хотел, чтобы Юнги пожертвовал частью себя, хотел видеть, насколько далеко он мог зайти ради Чимина.       — Всё равно откажусь, — твёрдо ответил Юнги, с трудом сдерживая сорвавшееся дыхание.       — Тогда я поразмышляю над твоей просьбой, но не стану обещать. Имей в виду, что ты никогда не узнаешь теперь о том, от кого только что отказался. Я из принципа теперь не позволю этому случиться, а если начнёшь копать, то даже и не подумаю отдавать тебе Чимина.

***

      Чимин ни с кем не разговаривал после случившегося. Прошло уже несколько дней, как он находился в лагере. От одного вида захаживающего в блок Ким Сухо его и так практически несуществующее настроение испарялось, и он смотрел куда угодно, но только не на альфу. Ему никто так и не рассказал, что произошло с родителями, и только теперь он понял, какую глупость сотворил, выбегая из кафе за Сухо. Но чувство проявившей себя истинности, которое тогда появилось, Чимин не смог бы обуздать, тут и говорить было нечего, но он всё равно винил себя. Их истинность, которую не признавал, по всей видимости, и сам Сухо, либо сделала бы их сильными партнёрами, либо пожизненными врагами. Ложь и правду, исходящую от альфы, Чимин чувствовал сразу же, как слышал, и он, как уже успел проверить, мог влиять на Сухо. Как он его заставлял задыхаться тогда, в подвале, так и вероятно мог усиливать. И поэтому, причинит ли ему Чимин боль или придаст сил, зависело только от того, чего Сухо будет достоин за свои слова: правдивые или лживые. Но это всё не интересовало его: ни сам альфа, ни их совместная сила. Он думал совершенно о другом человеке.       Сейчас, на трезвую голову, он винил себя и за то, что заставил Юнги беспокоиться и искать его. Заставил почувствовать себя брошенным. Ведь именно так бы он себя чувствовал, однозначно задевая гордость своего альфы, который отнёсся к нему с первой минуты знакомства намного лучше, чем сейчас к нему Чимин. Из-за этого давления на собственный рассудок он не обращал ни на кого внимания. Все последствия, которые теперь переживали они вместе, Чимин чувствовал большой раной в груди, не зная, как себя простить. От причинённой Юнги душевной боли он жутко возненавидел себя, думая, что испортил их отношения своим поведением.       Чимин неизмеримо скучал по дому и по спокойствию, которое в нём царило. Здешняя же обстановка действовала на его общее состояние негативно и делала только хуже, он боялся провести свою жизнь здесь, в холодных бетонных стенах под постоянным надзором военных, всё равно что заключенный. Но больше всего на свете Чимин тосковал из-за одного единственного человека, чей редко расплывающийся по этажу запах, словно маяк, заставлял его ожить. Чимин каждый раз поглядывал на двери, ожидая, что увидит там альфу в белом халате, и изредка замечал его, когда дверь открывалась, стоящего в коридоре и переговаривающегося с военными. Их взгляды каждый раз встречались, но Чимин ничего не мог понять теперь по глазам, словно Юнги закрылся от него. И каждый раз из-за нечитаемого выражения на лице альфы он готов был разрыдаться, осознавая то, что теперь Юнги, наверное, видеть его не хотел. Чимин не знал наверняка, но боялся того, что тот не заходил в блок, передавая все поручения медбратьям, потому что избегал его. Его же удерживал от того, чтобы сорваться и убежать к Юнги, лишь охраняющий вход в блок военный.       Обычно Чимин сидел на кровати, прижав к себе колени и смотря в окно, и поднимался только лишь за тем, чтобы совершить приём пищи или сходить в туалет. Другие омеги, находящиеся в одном с ним блоке, как и он, старались лишний раз не разговаривать, чтобы не злить дежурящих солдат.       В один из таких же ничем не примечательных дней на медицинский осмотр зашёл Ким Сухо. Медбрат, которого уже без слов понимал Чимин, как обычно замерил давление и температуру, проверил уровень глюкозы и однозначно кивнул, разрешая Чимину вернуться к постели.       — Пак, после обеда пришлю за тобой, нужно будет сделать скрининг, — буднично сообщил медик, отмечая в журнале все проведённые замеры, но не услышал ответа.       — Какой ещё скрининг? — вмешался Сухо, нервно наблюдавший за тем, как медбрат совершал все манипуляции, ведь он несколько дней ждал, когда наконец врачи подтвердят хорошее состояние омеги и он смог бы забрать его из лагеря.       — А что, вы уже делали? В журнале не указано, — с искренним интересом спросил медбрат, заново перечитывая пометки, заставляя Чимина впервые за эти дни хотя бы ухмыльнуться.       — Нет, я спрашиваю, какой ещё скрининг? У него что-то не так со здоровьем? — Сухо нахмурился, обращаясь к медбрату, складывая руки на груди, он повернулся на наконец-то оживившегося омегу, не понимая, почему тот давил ухмылку. — Чимин хорошо восстановился после применения сыворотки, первый триместр проходит неплохо, так что за здоровье омеги и вашего малыша можете не беспокоиться, — с каждым произнесённым словом медика Сухо менялся в лице, которое принимало то задумчивое, то ошарашенное выражение.       Он резко перевёл взгляд на Чимина, которого потешило то, что никто так Сухо и не сказал о его беременности. Он, побледнев от злости, быстрым шагом направился к выходу, толкая снующих от кровати до кровати медиков. Добравшись до лифта и нажав на нужный этаж, он неосознанно выпускал энергию, дестабилизируя подъемный механизм. Чудом не сорвавшийся с канатов лифт остановился, и Сухо рванул к кабинету главнокомандующего. Зайдя в помещение без стука, он обнаружил Намджуна в задумчивом состоянии, перебирающего бумаги.       — Дядя, — резко начал он, еле унимая сбившееся от ярости дыхание, — Чимин беременный?       Намджун поднял на Сухо глаза и выдохнул, морально готовясь к разговору, который он откладывал до последнего, занятый прибывшим с границы Чонгуком, и Сухо, видя его несобранность, смягчился в лице.       — Сначала сядь, — попытался сбить напористость Намджун, и Сухо послушался, громко отставляя стул, и уселся, всем видом показывая своё недовольство. — Как только Чимин родит, ты сможешь забрать его себе, но пока нельзя, сам знаешь.       — Родит? Вы что, шутите? — накинулся Сухо, сжимая до треска деревянный подлокотник. — И долго вы собирались это от меня скрывать?       — Знал бы ты раньше или позже, ничего не изменилось бы. Омега здесь, как ты и просил, так что прекрати показывать характер, — твёрдо ответил и без того загруженный работой Намджун, не желая слушать пререкательства.       — То есть как это не изменилось бы? Вы-то своё дело сделали, сыворотка испытана, так ведь? А мне за каким-то отродьем вроде Мин Юнги объедки подбирать?       — Ты слишком преувеличиваешь, Сухо, — спокойным тоном остановил гневную тираду Намджун.       — Мне такой омега тысячу раз не нужен. Вы ведь знали, что есть возможность нашей с ним истинности, и всё равно допустили это. Я смирился с тем, что Чимин каким-то чудом оказался в чужом доме, но теперь я не стану даже прикасаться к нему.       — Что тебе с того, скажи мне? Вы ведь истинные, он может помочь раскрыть тебе твою силу, ты ведь этого хотел, — Намджун, которому совершенно невыгоден был такой расклад дел, пытался подковырнуть Сухо, который гнался за силой, как у Чонгука, за больное.       — Я не опущусь до того, чтобы возле меня оказался такой омега, у меня есть чувство достоинства, в конце концов. Что обо мне подумают, каким жалким будут считать, увидев нас с ним вместе? Я не стану позориться. Как бы вам ни хотелось провернуть этот эксперимент с деторождением из-за моих генов, вы ничего не добьётесь. Ни он, ни ребёнок от него мне не сдались. Ждите отпрыска от своего любимого Чон, чтоб его, Чонгука, я уж, спасибо, обойдусь.       — И ты так просто откажешься от сил? — зацепил его Намджун, прекрасно понимая, что Сухо таков, и его было не переубедить, но заставить забрать Чимина он не мог, всё держалось лишь на договорённостях, которые из-за выясненных Сухо обстоятельств пошли коту под хвост.       — Я уверен, что вы всё это затеяли только лишь для того, чтобы я согласился оплодотворить этого омегу, и вас никогда не интересовала моя сила, а только Чонгук, которого, увы, мне на самом деле не превзойти. Так что нет, меня это больше не интересует. Найдите какого-нибудь другого идиота, который принял бы к себе опороченного чужаком омегу.       Намджун молчал, по всей видимости не найдя, что ответить, ведь придирчивость Сухо была не только его капризной чертой характера, которую так тяжело было выносить, но и справедливым замечанием. Он встал из-за стола, не выдерживая собственной нервозности, чувствуя себя полным дураком. Сыворотка, за которой он гнался не только в промышленных, но и личных целях, вот-вот проявит себя. Какие произошли обстоятельства, раз Намджуну пришлось использовать препарат на Чимине, Сухо даже знать не хотел, да и спрашивать незачем, не стал бы он испытывать долгожданный экземпляр на Сокджине, который не мог забеременеть. Его бывалый интерес испарился, и Чимин, которого он и так не считал для себя достаточно привлекательным, больше не занимал его мыслей. Сухо не мог терпеть плаксивых, инфантильных омег, они не трогали ни его сердце, ни душу, а только приводили в глубокое раздражение, и только лишь поэтому Чимин не подходил ему, пусть он и истинный, это не меняло его чувств.       — Его привезли сюда только лишь потому, что ты этого захотел, узнав о возможной истинности, так что его судьба — твоя головная боль теперь. Моё предложение о ребёнке, о котором мы обуславливались, всего лишь предложение, пусть и выгодное для меня. Ты вправе делать с омегой что хочешь, — Намджун понимал, что теперь их отношения были сильно подпорчены, и теперь и без того своенравный племянник будет ещё менее сговорчив, чем прежде.       — Подпишите мне ходатайство о браке, — произнёс Сухо, примиряясь с собственным решением, и получив бумагу с подписью и печатью, внёс в документ необходимые фамилии. Прочитав бумагу, Намджун от неожиданности спросил:       — Ты уверен, что этого хочешь?       — Не спрашивайте, пока я не передумал.       Сухо вышел из кабинета, полностью остывший от переполняющих эмоций. Он должен был выйти из этой ситуации так, чтобы не попирать собственную гордость, но и не навредить всеобщему впечатлению о собственной персоне, которое его постоянно волновало. В военных кругах он занимал хорошее место, но осознавал, что перед ним лебезили другие лишь оттого, что он родственник устрашающего всю эту тщеславную кампанию Ким Намджуна. Чон Чонгук, выходец из главенствующего клана, неистово раздражал Сухо своим наплевательским отношением к таким вещам, как иерархия и субординация. Ведь он мог не беспокоиться ни о чём, потому что всё и так лежало перед ним на блюдечке, тогда как Сухо окружали презрительные взгляды, которые бесконечно сравнивали этих двух альф между собой. Поэтому ему в очередной раз приходилось обдумывать свой поступок, чтобы не упасть в грязь лицом, и то, что ненавистному Чонгуку всегда всё сходило с рук, выводило его из себя.       Он направился к Чимину, и застал его всё на том же месте, словно он и не двигался.       — Возьми это, — Сухо протянул ему бумагу, проглатывая нервный комок в горле.       Чимин, не понимая, что тот ему передал, ухватился за документ, на котором были проставлены чужие подписи, и на котором ещё не хватало двух. Быстро скользнув по строчкам взглядом, он, не веря своим глазам, перечитывал их снова и снова, переминаясь на кровати из-за накатившего волнения. Он не мог подобрать слов, которые бы смогли описать его состояние, и испытующе уставился на Сухо, на лице которого читалась недовольная гримаса.       — Он не знает, иди, — скомкано бросил он, и только лишь стоило это произнести, как Чимин, не сумев скрыть свои переживания, подбежал к двери. — Проводите его в медблок, — скомандовал Сухо охраннику, наблюдая за тем, что Чимин пытался передать ему все свои слова брошенным взглядом, и опустил голову, слыша ошарашенные возгласы присутствующих омег.       Чимин бежал по коридорам, крепко держа в своей ладони документ, от которого зависела вся его жизнь. Он миновал дежурящих военных, которые сразу же реагировали на него, как на беженца, но тут же замечали предупреждающий жест сопровождающего его командора и отступали. Он не чувствовал былой усталости, окрылённый щемящим в груди чувством, и слизывал текущие по губам солёные слёзы. Чимину казалось, что его сердце вот-вот выскочит из груди, и от возникшего головокружения его шатало в стороны. Наконец, приближаясь к нужному крылу здания, он заметил Юнги, стоявшего посередине коридора и разговаривающего с другим врачом. Тот, заслышав громкий топот, а затем и учуяв знакомый запах, оторвался от разговора, с волнением смотрел на летящего к нему Чимина, на лице которого виднелась самая яркая улыбка, которую он только видел.       Юнги тут же пошёл к нему навстречу, замечая в его руке документ, по очертаниям которого он мог предположить, что это было. Разрешение на брак.       — Не может быть, — сказал он сам себе, не сдерживая счастливую улыбку, проступающую на его лице, и наконец подхватил добежавшего Чимина на руки, расцеловывая заплаканное лицо.       — Прости меня, прости меня, прости, — шептал расплакавшийся Чимин, крепче прижимаясь к Юнги и глубоко вдыхая его распространившийся сладкий цитрусовый запах.       Но Юнги не мог простить. Он и не винил его, а винил судьбу за такой жестоко преподнесённый ему урок.