Assento Dele

На первый взгляд Сычжуй не замечает в Ланьлин Цзинь ничего необычного. Его будни здесь состоят из медитаций, практики на мечах и изучения тех немногих свитков, что Юань взял с собой из Гусу. По утрам он все также встает чуть раньше пяти, а ложится едва ли позже девяти, иногда позволяя себе задержаться на пару минут, ловя мгновения наедине с Жуланем. Из того, что Сычжую довелось увидеть, он делает неожиданное открытие: Цзинь Лину не нравится, когда с ним обращаются доброжелательно. Это не было чем-то удивительным, в конце концов, Цзинь Лин всегда реагировал грубо и резко, редко когда понимая, каким образом ответить на ту или иную эмоцию со стороны собеседника. Но теперь в его реакции зачастую скользила неприязнь, которую он даже не пытался скрывать. Что никак не состыковывалось с этим открытием, так это то, что, как бы ни был Сычжуй вежлив и осторожен, он никогда не видел отвращения во взгляде молодого главы. Когда однажды он рискнул и спросил, почему так, Цзинь Лин посмотрел на него, как на умалишенного. — Потому что ты искренний, — ответил он после недолгой паузы, — а они нет. Спросить, как именно Жулань определяет искренность других людей, Сычжуй не решается. Впрочем, бывали моменты, когда без какой-либо причины Цзинь Лин начинал его избегать. Однажды это произошло после того, как Цзинь Лин избил одного из старших адептов почти до полусмерти. Сычжуй выбежал на улицу, когда услышал крики, доносившиеся из окна. Вокруг собрались уже несколько других заклинателей, которые умоляли его остановиться, но Цзинь Лин продолжает с силой пинать адепта ногами, не останавливаясь, даже когда адепт начинает харкать кровью. — Цзинь Лин, хватит! — Сычжуй бросается вперед, оттаскивая его за предплечье. Во взгляде Жуланя, когда он оборачивается, Сычжуй на секунду видит нечто, смутно напоминающее ужас. Но в следующую секунду это исчезает. Однако он молча позволяет увести себя в сторону, только тяжело дышит. А потом он запирается у себя в комнате, приказав никого не впускать. Даже поесть, и то не выходит. Сычжуй места себе не находит, когда его в пятый раз отсылают обратно, не позволив даже подойти к двери, ведущей в помещение покоев. На его вопросы, что именно произошло, никто не отвечает, лишь только один из молодых учеников роняет как-то, что подобные случаи у них далеко не впервые. — И никто ничего не пытался сделать с этим? — Чтобы это восприняли как мятеж и нас в лучшем случае выгнали? Лань-сюн, ты в своем уме? — адепт скептически поднимает бровь, после чего удаляется, прежде чем Сычжуй успевает спросить что-либо еще. Вечером первых же суток Лань Юань возвращается к покоям Цзинь Лина с гуцинем в руках. — Я ничего не собираюсь делать, я только буду играть, — говорит он насторожившейся охране, которая прекрасно знала, насколько разрушительной могла быть сила Ланьской музыки. — Вы вольны остановить меня, если что-то в моих действиях вам придется не по нраву. Сидя у двери Жуланя с идеально ровной спиной, Сычжуй играет заученную до дыр мелодию от и до. Когда он заканчивает, из-за двери не доносится ни звука. — Спасибо, что позволили мне закончить, — он слегка кланяется стоящим на посту адептам, держа руки перед собой. На следующий вечер Юань приходит снова. И на следующий тоже. Дважды его отказываются подпускать близко, тогда он располагается на расстоянии, не покидая своего места до тех пор, пока последняя нота не будет сыграна. Когда на четвертые сутки Сычжуй садится играть, дверь справа от него распахивается. — Ты упрямее, чем этот старый дурак, мой дядя, — недовольно говорит Цзинь Лин, стоя в проходе. Он выглядит еще более измученным, как будто не спал все эти четыре дня. Сычжуй невольно задается вопросом, спит ли Жулань вообще. Так или иначе, видя главу Цзинь, он улыбается с облегчением. — Могу я зайти? — спрашивает Сычжуй, неосознанно поглаживая гуцинь в попытке скрыть нервозность. — Не то чтобы я возражал, но мне было бы намного проще, если бы я мог видеть человека, для которого я играю. Цзинь Лин молча отодвигается, позволяя ему пройти. — Глава Цзинь, — осторожно начинает Юань, пытаясь подойти издалека, — я подумал, почему бы вам не лечь в постель, когда я начну? — Это еще для чего? — Цзинь Лин смеривает его подозрительным взглядом. — Я думаю, эффект был бы лучше, если бы вы при этом находились в полусне либо заснули сразу после. — Нет, — обрывает его Жулань, — я хочу еще кое-что сделать сегодня. — Что ты собираешься делать? — Сычжуй чувствует, как его терпение, и без того натянутое как струна за все прошедшие дни, лопается. — Изводить себя? Я здесь третью неделю и еще ни разу не видел, чтобы ты спал. Цзинь Лин смотрит на него, опешив от неожиданно резкого тона. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать, — произносит он наконец, поджав губы. — Я не принадлежу к Ланьлин Цзинь, Цзинь Лин, — голос Юаня звучит твердо, — ты не можешь мне приказывать. — Но сейчас мы в Ланьлин Цзинь, и я могу выкинуть тебя за ворота в любой момент, когда пожелаю. Сычжуй замолкает. Как бы он ни был обеспокоен и раздражен, как бы ему ни хотелось заставить Жуланя его услышать, а если надо, то и силой привязать к кровати, он понимает, что все старания пойдут прахом, если Цзинь Лин выгонит его сейчас. — Если... — он глубоко вздыхает, возвращая себе способность мыслить здраво. — Если ты действительно этого захочешь, я ничего не смогу с этим поделать. Но прежде ты ляжешь в постель и отдохнешь, Цзинь Лин, прошу тебя. — Лань Сычжуй, у меня действительно полно дел здесь. Я не решил и половины того, с чем следует разобраться в ближайшее время. — Я знаю... Знаю. Но любому заклинателю, какова бы ни была велика его духовная сила, нужно отдыхать хотя бы иногда. Он не знает, как выглядит со стороны и что Жулань видит в его взгляде, но он заметно сникает, уже не выглядя таким раздраженным. — Я не могу заснуть, — признается он вдруг. — Это не значит, что я не пытаюсь. У меня просто не выходит спать слишком долго. — Насколько долго? — спрашивает Сычжуй мягко, пытаясь показать, что не сердится больше. — Сегодня я спал около двух часов, — Цзинь Лин нервно теребит кисточку на рукояти Суйхуа, с которым он не расстается, даже находясь в своих покоях. — Тогда почему ты не хочешь попробовать уснуть сейчас? Эта мелодия не только выравнивает поток ци, она успокаивает разум. Возможно, это сможет помочь. — Я не врал, когда говорил, что у меня полно дел, — он сжимает шелковые нити в пальцах, возвращаясь к грубому тону, — к тому же, откуда я могу знать, вдруг в действительности ты поджидаешь момент, когда я буду наиболее уязвим, чтобы напасть? — Цзинь Лин, — Сычжуй чувствует, как его сердце падает куда-то вниз. — Цзинь Лин, я думал, ты мне доверяешь. Если все так, то почему он внес его в список наряду с Цзян Ваньинем, позволив свободно ходить там, где вздумается? Почему впустил в свои покои и позволил влиять на него с помощью музыки? Жулань поднимает на него взгляд, заставляя Юаня невольно вздрогнуть от того, сколько нескрываемой тоски в нем читается. — Я не знаю, — говорит он, отвернувшись, и несколько раз качает головой. Сычжуй так и не находит в себе силы взяться за гуцинь в тот вечер. Даже если бы он и попытался, наверняка бы не смог сыграть ни одной правильной ноты. Проснувшись утром, Сычжуй впервые за долгое время изменяет своей привычке вставать спозаранку. Вместо этого он еще какое-то время просто лежит, глядя в потолок. Цзинь Лин всерьез думает, что он может на него напасть? Как бы Сычжуй ни старался сохранять беспристрастность, как бы ни убеждал себя, что готов ко всему, его это ранило. Он понимал, что в жизни молодого главы Цзинь было достаточно потрясений и предательств. Но разве он хоть раз дал Цзинь Лину повод думать о нем как о способном на такое человеке? Но ведь если бы Жулань действительно думал о нем плохо, — рассуждает Сычжуй, чуть успокоившись, — он никогда бы не позволил ему быть настолько близко к себе все это время. И то, с каким видом он смотрел на Юаня, когда речь зашла о доверии... Нет, все же у Цзинь Лина должны быть свои причины, чтобы так считать. И хотелось бы верить, что ими является не призрачный дядя, существующий лишь у Цзинь Лина в голове. Когда, решившись, Сычжуй снова приходит к покоям главы, почти уверенный в том, что его встретит закрытая дверь, адепты пропускают его так же, как и в первый день. Вот только внутри Жуланя не оказывается. — Цзинь Лин?.. — зовет он его, обойдя все комнаты по нескольку раз. В голове невольно всплывают слова о том, что, если он захочет, Юань никогда не найдет его. Выходит, Цзинь Лин не хочет, чтобы он его находил? — Я здесь, — неожиданно доносится до Сычжуя, прежде чем он начинает отчаиваться, — можешь зайти. — Зайти? Куда?.. — переспрашивает Юань, чувствуя себя глупо. — Справа от двери, — раздраженно поясняет голос. Сычжуй оборачивается. Теперь, когда он обращает внимание, то замечает, что между полом и огромным стенным зеркалом есть едва заметная полоска света. От стен комнаты исходит тяжелая аура, и, оглядевшись, Сычжуй понимает почему. — Это тайник предыдущего главы Цзинь? — уточняет он тихо, замечая Цзинь Лина, сидящего с несколькими книгами на коленях. — Раньше был, — спокойно отвечает Жулань, не поднимая головы, — теперь он принадлежит мне. Находиться здесь жутко, и воздух затхлый из-за отсутствия окон в этой части помещения. Сычжуй чувствует себя так, будто стены давят на него со всех сторон. Но в то же время он понимает, что Цзинь Лин не просто так позвал его сюда. — Это и есть то, что ты имел в виду, говоря, что тебя не найдут? Цзинь Лин кивает. — Ты смог только потому, что я намеренно оставил дверь открытой, — говорит он, откладывая книги в сторону. — Дядя хорошо позаботился о том, чтобы никто посторонний сюда не залез. Хотя кое-кто однажды все же смог это сделать. Он ничего не объясняет, но Лань Юаню этого и не надо. Достаточно того, что есть, чтобы понять, что таким образом Жулань пытается выразить свое доверие. — Сегодня вы хотите, чтобы я играл для вас в этой комнате? — вежливо уточняет Сычжуй, неуверенный, сможет ли вообще сосредоточиться на музыке в таком месте, но ощутивший благодарность за столь щедрый поступок. В конце концов, потайная комната главы ордена — не то, что обычно показывают посторонним людям. — Нет, — успокаивает его Цзинь Лин, поднимаясь, — пойдем отсюда. — Ты спал? — спрашивает Сычжуй, когда они оказываются по ту сторону двери, а зеркало возвращается на нужное место. — Нет. Я думал. Щеки Юаня вспыхивают алым, когда Цзинь Лин вдруг начинает раздеваться прямо при нем. Он поспешно отводит взгляд, уставившись на какую-то древнюю вазу в упор. — Можешь начинать, — слышит Лань Сычжуй некоторое время спустя и только тогда решается поднять голову. Цзинь Лин в ночных одеждах сидит в кровати, выжидательно наблюдая за ним. Его волосы стянуты простой белой лентой, а из-под легкой ткани в нескольких местах виднеются полоски белой кожи. Сычжуй сглатывает, пытаясь отогнать непрошеные мысли, которые сами собой появляются в голове. — Что? — хмурится Цзинь Лин в ответ на его сконфуженное молчание. — Ничего, — Сычжуй заставляет себя улыбнуться, усилием воли перестав разглядывать Жуланя. — Я просто немного удивлен тем, что вы решили пойти мне навстречу. — Надеюсь, я не пожалею об этом, — вздыхает Цзинь Лин беззлобно. Когда Лань Юань заканчивает, он уже спит, уткнувшись носом в собственную ладонь. На самом деле Сычжуй слукавил, добавив к привычным мелодиями несколько тех, которые гарантированно усыпили бы того, на кого были направлены. Оставалось надеяться, что Цзинь Лин об этом не догадается. А если и догадается, то не будет на него зол. Но на данный момент Юань просто останавливается около его кровати, наблюдая за тем, как мирно выглядит Цзинь Лин. Он не видел его таким уже очень-очень давно. Мысли об этом навевают грусть, заставляя вспомнить те дни, когда они вместе с Цзинъи и другими адептами проводили время вместе. Сычжуй интуитивно чувствует, что теперь это уже больше никогда не вернуть.