Assento Dele

Сычжуй так и не смыкает глаз до рассвета. Цзинь Лин, чьи мягкие волосы раскинулись по всей кровати, напротив, не просыпается ни разу, даже когда Юань осторожно перекладывает его с себя на подушку, чтобы ненадолго подняться и принять лекарство. По его биологическим часам за окном где-то девять утра, когда тот наконец открывает глаза и замирает, пытаясь понять, что делает в постели Сычжуя. — Я... напился, — говорит он слегка хрипло, пока Лань Юань ходит набрать воды в чашку. — Да, — отвечает Сычжуй просто, наблюдая, как Жулань пытается смыть смазавшуюся за ночь киноварь с лица. — И, скорей всего, это все видели, — добавляет тот, игнорируя Сычжуя, когда он протягивает ему полотенце. — Возможно, — Сычжуй наблюдает за ним, раздумывая, стоит ли ему самому вытереть Цзинь Лину лицо. Но в конечном итоге приходит к выводу, что, пожалуй, все же не стоит. Цзинь Лин и так настолько поражен воспоминаниями о вчерашнем, что даже не пытается это скрыть. И, кажется, если Лань Юань сейчас начнет вытирать его, как дитя малое, то окончательно этим добьет. — Я решил, — говорит Жулань, немного отойдя. — О чем ты, Цзинь Лин? — Тебе... — Цзинь Лин медлит, прежде чем закончить. — Тебе лучше уйти из Ланьлин Цзинь. — П-почему? — от волнения не ожидающий таких слов Сычжуй начинает заикаться. — Не прямо сейчас, — Жулань кидает на него виноватый взгляд, — но, когда твое плечо заживет достаточно, я хочу, чтобы ты ушел. Ушел куда-нибудь, где ты сможешь быть рядом с тем, кого ты любишь. Глава Цзинь замолкает, очевидно, ожидая от Юаня хоть какого-то ответа. Сычжуй чувствует, как колеблется его поток энергии, явно дав понять, насколько сильно нервничает и сам Жулань. — Это невозможно, Цзинь Лин, — отвечает он осторожно, совершенно неуверенный, насколько правильно говорить то, что он собирается сказать. — Почему? — вскидывается тот, готовый протестовать в ответ на любые доводы, которые Сычжуй может ему предложить. Но он точно не ожидает того, что слышит в итоге: — Потому что я уже рядом с ним, — заканчивает Сычжуй. — Если меня не будет здесь, я физически не смогу осуществить твою просьбу. — Ты!.. — восклицает Цзинь Лин в возникшей тишине. А затем начинает бормотать, склонив голову. — Нет, это исключено... Это абсолютно нереально... Нет, я не думаю, что... — Цзинь Лин, — встревоженно зовет Сычжуй, коснувшись его рукавов. Он не может понять, это просто мысли вслух, либо же он снова говорит с кем-то невидимым ни для кого, кроме самого Жуланя. — Я... Мне нужно все обдумать... — выпаливает Цзинь Лин, сделав шаг назад и собираясь выйти за дверь. Возможно, ему и вправду стоит дать немного времени, но в тот момент Сычжуй слишком напуган его реакцией, чтобы задуматься. Он ловит его за предплечье, не отпуская, даже когда энергия Цзинь Лина проходит через него болезненным всплеском. — Не убегай, — просит Лань Юань тихо. — Я ведь никогда не сбегал от тебя. И Цзинь Лин остается. — Я не смогу дать тебе ничего хорошего, — говорит он растерянно, сидя на кровати и глядя в пол. Не прогоняет, не кричит, называя проклятым обрезанным рукавом, да и таким шокированным, как несколько минут назад, он тоже не выглядит. — Лань Сычжуй, я глава ордена, я мужчина. Я... Скажем честно, я далеко не самый лучший человек, которого ты мог бы выбрать. Твоему клану вряд ли придется по нраву, если они узнают. — Да к черту клан, — отзывается Сычжуй раздраженно. И осекается, увидев пораженный взгляд Цзинь Лина. — Впервые в жизни слышу, как ты ругаешься, — говорит он, и в его голосе неприкрытые нотки восхищения. Сычжуй чувствует, как его щеки стремительно заливает краска. — Я просто хотел сказать... — он откашливается, пытаясь скрыть смущение. — Мне не важно, что об этом подумают другие. Или то, каким тебя считают окружающие. Я давно уже для себя все решил. — И все же я считаю, что ты должен уйти, — Цзинь Лин тяжело вздыхает. — Цзинь Лин... — Я могу причинить тебе вред. Другие могут причинить тебе вред, чтобы сыграть на моих слабостях. — Я не могу, Цзинь Лин. — Но... Сычжуй ненавидит себя за то, что Цзинь Лин прав. Он стал для него слабым местом, не осознавая, насколько это может быть губительно для Жуланя. И в то же время уже слишком поздно, чтобы сделать вид, что этих нескольких месяцев попросту не было. — Я не смогу просто вернуться и жить, как прежде, зная, каково тебе здесь. Не иметь возможности быть рядом и хотя бы попытаться что-то сделать... Это слишком невыносимая мука. Он бережно сжимает чужие ладони в своих, не понимая, дрожат ли это руки Жуланя или его собственные. — Я... — Цзинь Лин сглатывает. — Я мог тебя убить... — Но не убил. — По счастливой случайности. Но в следующий раз... — Цзинь Лин... Не будет никакого следующего раза, не нужно терзать себя снова и снова. — Я ненавижу, когда мне лгут, ты же знаешь... Сычжуй вздрагивает, чувствуя, как сухие губы Цзинь Лина касаются кожи рядом с полоской бинтов. — Но в тот раз Оуяну... ты сказал правду, — жарко шепчет Цзинь Лин, неосознанно или сознательно сжимая его ладони в ответ. — Ты мне нужен. Так нужен, что я бесконечно презираю себя за это. За то, что не могу держать тебя подальше от себя. Я не знаю, что бы со мной было, если бы я тебя... Цзинь Лина начинает трясти, из-за чего Сычжуй поспешно прижимает его к себе, не давая договорить. — Все хорошо, — повторяет он и, забывшись, целует Жуланя в висок. Но тот только обнимает его в ответ с неожиданной силой, прижавшись щекой к щеке, и они оба замирают в таком положении, как будто пытаясь слиться и стать единым целым. — Я в порядке, — говорит Цзинь Лин тихо чуть погодя. Но Сычжуй не отпускает его, пока тот не отстраняется первым. — Эта зависимость от тебя... Она меня пугает, — признается Жулань. Он не говорит слов «дружба» или «любовь», но Сычжуй и не ждет какой-то конкретики. — Любые близкие взаимоотношения так или иначе зависимость. — Именно поэтому я не хочу подпускать кого-либо близко к себе. Рано или поздно это все куда-то денется. — Я никуда не денусь. — Ты снова мне врешь... — Цзинь Лин, я не вру. — Ты не можешь знать наверняка. — Но пока я верю в то, что говорю, это не является ложью. — …Мне нужно идти, — Цзинь Лин поднимается, одернув одежду. — И я не убегаю, чтобы ты знал. Но я все еще глава клана, и у меня есть обязанности. Он морщит лоб, который выглядит так непривычно без красной точки, а затем спрашивает уже не так уверенно: — Кто-нибудь заходил сюда, пока я?.. — Только Оуян Цзычжэнь. — …Хорошо, — эта новость заметно ободряет Жуланя. Он расправляет плечи и удаляется, бросив вслед короткое «увидимся позже». Постепенно рана, оставленная Суйхуа, начинала затягиваться. С костью дела обстояли хуже, но Сычжуй больше не чувствовал то до жути неприятное ощущение, когда осколки двух половин царапались друг о друга при резком движении. Играть на гуцине он все еще не мог. И хотя Сычжуя беспокоило то, что он не может играть «Успокоение», были в этом и свои плюсы. В частности то, что с недавних пор Цзинь Лин все чаще засыпал в его комнате. Поначалу уговорить его было сложно. Но как только Сычжуй сообразил, что рядом с ним Жулань засыпает достаточно быстро, почти не просыпаясь посреди ночи, то продолжал настаивать, пока Цзинь Лин не сдался. — Если пойдут слухи, ты об этом пожалеешь, Лань Юань, — бросает он, но то, что, вероятнее всего, должно было быть угрозой, вслух звучит донельзя болезненно. — Простите мне мой эгоизм, — отвечает на это Сычжуй, сплетая их пальцы. Несколько раз они вместе приходят на поляну, где похоронены останки Феи. Именно там Цзинь Лин впервые целует его. И больно кусает за губу, когда Сычжуй пытается поцеловать его в ответ. — Не делай так больше, — он резко меняет интонацию, переходя на тон, каким Жулань обычно разговаривает с собственными адептами. — Как пожелаете, глава Цзинь, — вежливо отвечает Сычжуй, давя внутри себя разочарование. Но когда спустя несколько дней Цзинь Лин будит его тем, что мечется во сне, едва не столкнув с кровати, Сычжуй нарушает обещание. — Все хорошо, — повторяет он снова и снова, покрывая лицо Цзинь Лина нежными поцелуями, не задумываясь о том, куда именно целовать. — Все хорошо, это всего лишь сон. Цзинь Лин под ним часто моргает, тяжело дыша, и лишь спустя несколько минут возвращает себе способность осознавать происходящее. — Лань Юань... — зовет он тихо, и Сычжуй сразу же перестает его целовать. — Я здесь, — Юань успокаивающе гладит Цзинь Лина по голове, с щемящей душу нежностью осознавая, насколько он уязвимый в такие моменты. Сычжуй никогда не спрашивает, что за кошмары мучают Цзинь Лина. У него и у самого их достаточно. Но осознание того, что даже во сне Жулань не может сбежать от терзавшей его тьмы, причиняет боль. — Поцелуй меня, — просит Цзинь Лин тихо. Рука Юаня замирает, а сам Жулань переворачивается набок, глядя в глаза Сычжуя своими, лихорадочно блестящими в полутьме. — Что ты сказал?.. — переспрашивает тот, хотя произнесено это было достаточно отчетливо, чтобы никогда не жалующийся на слух Гусуланьский адепт не расслышал с такого расстояния. — Поцелуй, — повторяет Жулань с явными нотками раздражения. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, Лань Юань. И от одних только этих слов внутри становится невыносимо жарко. «Ты уверен?» — вертится в голове Сычжуя. Но желание просто пойти у него на поводу и сделать это значительно перевешивает, поэтому Юань наклоняется, прижавшись к наполовину разомкнутым губам собственными, и, слегка помедлив, отстраняется. — Еще, — требует Цзинь Лин. — Еще, — повторяет он снова после того, как Сычжуй вновь отодвигается. И первый подается навстречу, углубляя поцелуй с какой-то жадной нетерпеливостью. Язык Цзинь Лина, теплый и влажный, касается его собственного, и от этого становится так безумно хорошо, что Сычжуй невольно стонет, оглаживая плечо Жуланя и притягивая его ближе к себе. Они целуются до тех пор, пока губы не начинают неметь, а в легких катастрофически недостает воздуха. Пытаясь отдышаться, Сычжуй чувствует, как тяжело вздымается грудь Жуланя, который все еще прижат к нему вплотную. Юань переворачивается на спину, стараясь взять себя в руки, но его возбуждение все никак не унимается. Цзинь Лин рядом беспокойно ворочается, и Сычжуй понимает, что он тоже не может избавиться от охватившего его сладостного чувства. А если его окликнуть, а затем потянуть на себя, то можно еще больше и еще лучше. И Юань уже было открывает рот, чтобы так и сделать, но неожиданно робеет. Не слишком ли он спешит? Он даже не дал Цзинь Лину разобраться в своих собственных чувствах. Устыдившись, он отворачивается спиной к Жуланю, вздрогнув, когда не зажившее до конца плечо напоминает о себе ноющей болью, и еще долго лежит, слушая мерное дыхание наконец задремавшего Цзинь Лина.