ты предел моему удивлению, змееныш
11 марта 2020 г., 17:24
6 месяцев спустя
- Превосходный данк со средней линии от центрового Цзянши! – голос комментатора проносится неким эхом по заполненной людьми арене. – Что же на это ответит Керён? “Явно ничем хорошим, потому что капитан команды он”, - мысленно отвечает на вопрос Намджун, взглядом карим ища лишь одного игрока, который чуть ли не мерцанием для него светится, потому что с другими его спутать невозможно. Словно под действием уж точно не ангельской пыли, а чего-то более приземленного, расширенными зрачками в спину напряженную впивается, за каждой мокрой линией пота на форменной майке следит; невольно ниже спускается и губу нижнюю закусывает, потому что спокойно смотреть на подкачанные ноги и упругую ( в чем он самолично убедился ) задницу сил и выдержки даже у монаха с десятилетним стажем в монастыре не хватит. Ким уверен, что сама Афродита от них взора с Олимпа увести не может, а блондин и не пытается – поражение давно свое признал, но никто не говорил, что наслаждаются лишь победой. Намджун на экране ловит суженные глаза-щелочки, в которых свое отражение всецело видит, хотя перед ним не стоит. Чимин улыбается остро, дьявольски настолько, что, боги его в этом поддержат, демоны в Преисподней каждую эту улыбку празднуют ярче и красочнее, чем день рождения Сатаны, который в этот момент наверняка пьет на брудершафт со своим адским Цербером. Брюнет пухлые губы сильнее растягивает и безмолвно для всех, но громче, чем бомбы, в голове Кима проговаривает: “Смотри.” Мужчина уже слышал это раньше, но теперь звучит совсем иначе: тягуче и маняще звонким голосом флейты, опаснее лезвия ножа, давящего на собственную артерию, но так лично, сказал бы себе, интимно, потому что эти чертовы отблески на дне его зрачков только для него пламенем горят. Пак брови вверх вскидывает, когда игрок Цзянши обходит его напарника по команде, Ким заранее знает, что сами боги бедного паренька оплакивают, пока Дионис с грустным видом и отнюдь не скупой слезой подливает всем вина, чтобы помянуть храбреца, ведь змеи ошибок не любят, не прощают – они не ящерицы, хвост не отрастет. Намджун временами посматривает на основной счет, на котором преимущество у китайской сборной, но стоит внимание обратить на брюнета, как тот с мертвенным спокойствием и бесчеловечным ко всему равнодушием ударяет мяч об лакированный паркет только в ему известном ритме во время дриблинга; не замечает как его сердце в точно таком же биться в груди стало, в ребра вибрацией отнюдь не приятной отдавая. - Два блокирующих игрока на капитана Керён! – вещает мужской тембр, пока болельщики корейской сборной гневно присвистывают такому напору. – Цзянши ни в коем случае не хотят отдавать свое преимущество, став настоящей стеной перед центровым Керён, - тянет по слогам комментатор, подбирая слова, ведь и сам не может оторваться от игры. – Сможет ли капитан обойти оборону кольца и свести отрыв к нулю? Пак из-под мокрой от пота черной челки, из-за которой руки так и чешутся в них зарыться и оттянуть подальше от лица, смотрит на высоких китайцев напротив, в момент может и не подходящий, но про себя смеется, ведь, как погулять по Шанхаю, то только низкорослики на виду, а тут два амбала столбами в потолок стоят, хоть объявления об услугах ремонта на них клей; черты в черноволосой голове писклявыми голосами в такт с ним надрываются, зубы свои скалят. Чимин взора своего ни на секунду не отводит, всматриваясь в зрачки то одного, то другого, зрительный контакт не теряет, чтобы сделать следующее: мяч в сторону отбросить легко так, что тот лишь подскакивает от деревянной поверхности за спинами баскетболистов, пока капитан, ухмыльнувшись лишь на мгновенье, оббегает игроков, подхватывая снова его ладонью и ведя за собой. Защитники Цзянши тут же сорвались следом за шустрым брюнетом, чтобы не дать тому сделать бросок. Пак глазом третьим, что отнюдь не на лбу покоится, а прямиком на затылке, видит бегущих за ним со всех ног парней, которых, докажут боги, что не со зла ( демоны также поддержат, скрещенные пальцы за спинами держа), но так и хочется с них сбить, чтобы они носами совсем чуточку в пол потыкались; последний раз по паркету проезжается перед тем, как в воздух прыгнуть прыжком высоким до степени такой, что о наличии у людей крыльев можно начать сомневаться. Игроки противоположной команды за ним следуют, руки ввысь возвышая, чтобы чужие, мяч охватившие, накрыть, от чего на всей арене численностью в тринадцать тысяч человек смешно до чертовой утопичности, как минимум, двоим. Намджун улыбается невольно широко до степени такой, что зубы угловые в губы пухлые вгрызаются, и если бы он сейчас в уме собственном был, то уже извинялся бы перед рядом сидящими людьми, которые явно приняли его за сумасшедшего, но разве извиняются за правду даже в каком-то неизвестном никому доселе истерическом состоянии? К черту, отвечает яд, по венам к сердцу текущий, тот, что в каждом сантиметре кожи, который нервы, как струны, натягивает, довольствуясь симфонией. К черту, поддерживает его Ким, сложив руки замком у лица, кончиком носа в пальцы собственные утыкаясь, и смотрит лишь на него – на свое разрушение, что взглядом василиска мужчину в бездыханную скульптуру обращает; на свое исцеление, что касаниями мягкими подушечками пальцев по коже проводит и жизнь в нее возвращает; смотрит лишь на него – на свою зависимость. Чимин ладони его блокирующие обходит с легкостью, ведь он ниже, но выше, потому они падают обратно на землю, а он на крыльях в воздухе парит; забрасывает мяч в кольцо сильным данком до степени такой, что тот отскакивает от паркета, чуть не влетев в одного из игроков Цзянши. Брюнет пальцами за бортики корзины хватается, после чего вниз добровольно спрыгивает и улыбается под сигнал окончания матча со счетом, который его ни на йоту не интересует, ведь победу он кожей своей уже ощущает. - Сто двадцать один – Цзянши! - вещает громкоговоритель, когда все болельщики сорвались со своих мест, готовясь выкрикивать лишь одно слово. – Сто двадцать три – Керён! – людям уже совершенно все равно на дальнейшие речи комментатора, ведь они стучат ногами по полу, руками по бортикам, голосами звонкими и грубыми кричат, поздравляют. – Абсолютная победа в двадцать седьмом туре чемпионата Азии по баскетболу принадлежит Керён – южнокорейской сборной! Пак крепко обнимает игроков своей команды перед тем, как пожать руки проигравшим баскетболистам Цзянши, с которыми, что греха таить, было соревноваться непросто и напряженно до меры той, что их дыхание на затылке ощущалось на протяжении всей игры; со всей искренностью благодарит за выматывающий матч и обещает с новыми силами встретиться в следующем году. Брюнет обменивается улыбками и смеется заливисто над шуткой своего донсена уже в четырех стенах раздевалки, который голосом серьезным произносит: - Парни, давайте разревемся, ведь никто не заметит наших слез из-за рек пота, - делает свой ремейк на то, что рыданий не увидеть под проливным дождем, получая за подобное кинутой грязной и мокрой майкой одного из парней. – Не понимаете вы трендов! – крутит черт пойми чью верхнюю одежду на пальце, словно мяч, косясь взглядом на все еще надрывающих свои животы игроков. – Капитан Пак, скажи им! - Разыгрывающий Квон, - подобно ему произносит игровую позицию перед фамилией, - уверяю, что никто не увидит твоих слез из-за пота на недельной тренировке. - Молодец, - сдавленным из-за смеха голосом произносит баскетболист, натягивая уже на чистое после душа тело футболку, - доигрался своими трендами и вымолил нам тренировку после матча. - Чимин-хен, я же пошутил просто, - с глазами полными щенячьей мольбы смотрит на то, как капитан расправляет карманы спортивных штанов. – Чимин – хен! - Я тоже просто пошутил, - улыбается искренне и нежно, видя облегчение на чужом лице, - крик только не поднимай, - дополняет, после чего обращается уже ко всем собравшимся парням, которые ждут остальных, чтобы вместе выйти из здания. – Тренировка через две недели, так что у вас целых четырнадцать дней на отдых, а точнее, - ерошит пятерней русые волосы Квона, от чего тот немного смущается, вызывая у всех старших баскетболистов хохот, - семь дней на поедание картошки фри и чизбургеров с колой и столько же на то, чтобы вернуть свое наеденное за время пузо в форму и питаться овощами на пару, - видит, как парни внимательно его слушают, - но диетическую колу я вам запрещать, конечно, не могу. Игроки смеются задорно, обмениваясь разными шутками и планами на выходные, пока бредут по серым коридорам арены прямиком на выход. Пак еще раз повторяет свои слова про тренировку, назначает точное время, после чего прощается с парнями, которые разделились на группы по двое-трое, на тех, с которыми идти по пути. Брюнет отказывается от привычной ему тройки, плетясь усталыми и немного спутанными ногами на другую сторону от здания, потому что уверен, что домой он в одиночку в любом случае добираться не будет. Впивается суженным разрезом глаз в черную, переливающуюся стальными оттенками под светом фонарей Мазерати, рядом с которой, прислонившись поясницей стоит он – тот, для которого Пак улыбался каждый раз, когда мимо него пролетал транслирующий все на цифровой экран дрон; тот, кому все свои взгляды с отблесками белыми посвящал; тот, кому все это время одними губами говорил – Намджун подбородок высоко вверх задрал, в небо ночное всматривается и, Чимин уверен всецело, звезды на нем выискивает, но тех там и не видно, потому что они все воедино собрались в человеке земном, от которого глаз отвести брюнет не в силе будет даже под дулом пистолета возле своего виска. Он не окликает, шага навстречу не делает, а лишь рассматривает того, кого своей луной из пыли светил рожденной до конца дней именовать готов: выбеленные уложенные волосы, что переливаются чистым белым, в которых Пак уже пальцы собственные лицезрит; кожа медовая и смуглая, контраст притягательный создает настолько, что насмотреться невозможно, еще и еще зрачками водить хочется; широкая грудь в приталенной черной водолазке с высокой горловиной, крепкие бедра и ноги в слегка свободных такого же цвета брюках до щиколоток. Чимин губы пухлые до побеления прикусывает, ведь мысленно видит ладони свои на подкаченном животе, как те поглаживающими движениями вниз-вверх мужчины касаться будут, но из мыслей до боли желанных выводят уставившиеся на него светло-карамельные глаза. - Неужели ты меня все это время вот так нагло рассматривал, змееныш? – со смешком хриплым и красивым настолько, что черты в голове брюнета вздохи вожделения меж клыков выпускают; бровь вопросительно изгибает по привычке именно той, из-за которой по всему телу мурашки идут, а ноги чуть ли дрожать не начинают, потому что влияние и влечение сильно до степени той, что разум собственноручно сбегает, словно с тонущего судна. – Продолжишь вот так стоять или подойдешь? - На расстоянии ты кажешься красивее, - дерзит в ответ Чимин, ухмыляясь уголком пухлых губ и искренне раздражаясь с того, что его поймали на горячем, да и еще ткнули в свою же пакость, как котенка за шкирку. - Я думал, что ты после такого матча ногами перебирать не сможешь, а ты все так же острый на язык, - взглядом следит за подходящим к нему ближе парнем, который действительно устал до меры той, что его стопы между собой чуть ли не путаются, но стоит уловить огоньки на дне шоколадных глаз, и первое впечатление забывается мгновенно. – Игра была потрясающей. Ты, как всегда, удивляешь меня все больше и больше. - Но твоему удивлению все никак нет предела? – присаживается на переднее пассажирское сидение, кидая тяжелую сумку на заднее, готовясь въедаться глазами-щелочками в блондина, который закрывает за собой дверцу. - Все никак нет, - вторит с ухмылкой пухлых губ, видя как Пак уста свои, в который раз облизывает, языком юрким нарочно медленно по ним проводит. - Как же ты меня этим раздражаешь, Ким Намджун, - на бедра чужие крепкие садится, обхватывая ногами с обеих сторон, руками своими шею обводит, ощущая сжимающие задницу ладони, после пальцев которых останутся ометины; к себе ближе тянет, впиваясь поцелуем глубоким и затяжным, ногтями короткими водя по широкой, обтянутой черной тканью груди, желая на ней полосы оставить. Мужчина от губ сладких с пошлым причмокиванием отрывается и тянет к верху края синего худи, сразу припадая устами к острым выпирающим ключицам, целует впадинки между ними и ниже спускается; обхватывает зубами набухшие бусинки сосков, прикусывая ощутимо, от чего Чимин ему в шею сдавленно стонет и мстит засосом, который во всей красе на утро в зеркале покажется, оттянув горловину гольфа; продолжает языком по коже молочной водить, словно та сахаром вся осыпана, чувствует, как приятно та под ним тает. Пальцами длинными в бока оголенные впивается, на себя сильнее тянет, по ребрам нежно проводит, поглаживает, чтобы вновь ногтями посильнее надавить. Пак дышит тяжело и рвано, потому что в салоне автомобиля жарко до степени такой, что он уверен, котел с кипящей водой покажется холодным рудником; в волосы выбеленные пятерней зарывается, ерошит, путает, аромат их вдыхает, что чем-то пряным отдает, из-за чего тепло все больше по телу волнами расходится. Брюнет в грудь широкую стонет, когда чувствует руку чужую в своих штанах и то, как сразу два пальца проникают в колечко мышц, от чего невольно дыхание задерживает; вторая ладонь сильнее на ногу давит, ерзать не позволяет. Чимин поцелуем впивается в широкие уста блондина, ощущая, как его буквально изнутри распирает, когда тот разводит в нем фаланги. Он стонет протяжно, когда в него входят уже три пальца, что медленно его до костяшек натягивают, расширяя стенки, чуть ли не давится, когда горячий язык мужчины водит по небу, проходится по розовым деснам. Ему мало становится до степени той, что сам уже поглубже насаживается, ерзая задницей на чужом паху, вызывая у Кима некое утробное рычание, когда своим возбуждением упирается в его ширинку брюк, потому что Пак взвыть готов от желания того, чье тело на себе каждым сантиметром кожи чувствует; яд тот, что по венам блондина течет, с кровью смешивается, точно так же сердцем брюнета перекачивается – токсин, что вызывает желание, привыкание и зависимость до степени той сильную, что боги помочь двум обреченным не сумеют. Потому что он поделать с собой ничего не может, стоит ему в глаза карамельные заглянуть - утопает в той всецелой любви на их дне; улыбку нежную только для него увидеть и к коже горячей прикоснуться – приговор себе смертный подписать, в конце которого еще и смайлик выведет, ведь, если погибать, так с песней; если сгорать, то вместе. Намджун видит, как пальцы брюнета по его ширинке вверх-вниз водят, а после медленно расстегивают, касаясь вставшего члена; вдоль ногтями по всей длине слегка царапает, и он уверен, наслаждается глухими стонами, что тонут в его черноволосой голове, потому что блондин носом в пряди из ночей в царстве тьмы сотканные утыкается. Аромат мятного шампуня поглубже вдыхает, чтобы тот свежестью ментола в легких оседал, отрезвляющее и охлаждающее действие на него оказал, ведь из небес согнанный ангел на его бедрах сидит, громко губами пухлыми причмокивает. Ким помогает парню приспустить свои брюки, придерживая его за поясницу, а после нарочно медленно настолько, что Чимин от нетерпения прикусывает своими остроконечными дьявольскими зубками кожу на шее, стягивает спортивные штаны до лодыжек. Пак играется, задницей голой по стояку мужчины проезжается, продолжая выгибаться в спине и льнуть как котенок за лаской ближе к широкой груди. - И кто кого тут еще раздражает, чертенок? – рычит на ухо, больно оттягивая мочку до красноты, ногтями короткими впиваясь в упругие половинки. - Змееныш мне нравилось больше, - мурлычет куда-то во впадинку между ключицами, размазывая предэякулят по набухшей головке немалого по размеру члена блондина, но после на стон протяжный срывается, когда чужая ладонь теплая и большая собственное возбуждение накрывает, повторяя те же движения. - Как тебе угодно, - улыбается точно так же остро, ведь Ким хороший ученик не менее искусного учителя, который, к слову, ерзает своей голой задницей на его бедрах в недовольстве, когда мужчина пальцы из него вытаскивает. Намджун поцелуем тягучим в пухлые губы брюнета впивается, сминает и оттягивает, не давая и секунды на инициативу парню, который в волосы выбеленные пальцами зарывается, ерошит и спутывает; языком ведет по деснам и небу, переплетаясь после с чужим не менее разгоряченным и юрким, из-за чего Пак пошло причмокивает, смотря прямо в лицо блондину – тот замирает: глаза гуще растопленного шоколада в свою сладость затягивают, в ней утопиться предлагают, и да поймут его боги, отказаться не в силе; на дне зрачков огонь пылает, что пеленой похоти не менее жгущей разжигается больше, когда их обладатель немного щурится и улыбается собственным узким разрезом. Ким и мечтать не мог этот взор перед собой видеть, но теперь каждое утро его лицезрит и, согласятся с ним даже черты в той черноволосой голове, что прекратить удивляться ни единая живая и мертвая душа не сможет – мирно спящий под самым боком ангел божий тот, который смешно морщит свой маленький носик из-за распахнутых окон ранним утром, после чего с макушкой укрывается одеялом, ближе прижимается, чтобы руками поперек обвить и спрятаться от солнечных лучей в груди мужчины – смотрит сейчас в карие глаза блондина с дьявольским пламенем и остротой лезвия. Чимин отрывается от широких уст, напоследок зубами оттягивает нижнюю губу и прикусывает, ощущая слабый металлический привкус на языке; пальцами давно вставший член Наджуна обхватывает и немного приподнимается на крепких бедрах, чтобы головку набухшую ближе к кольцу мышц подвести. Пак дышит тяжело и рвано, медленно вставляя стояк мужчины в себя, пытается к размеру привыкнуть, но такой возможности ему не дают – сильнее за поясницу хватают и с рывком на всю длину насаживают, от чего по салону автомобиля проносится звонкий вскрик. - Сука, за что, - хрипит в шею Киму, чувствуя, как плечи того содрогаются в смехе, из-за которого брюнету хочется лишь рвать и метать все вокруг, но один, черт его дери, блондин явно будет первым на очереди. - За все хорошее, - продолжает язвить и дерзить, руками приподнимая задницу на своих бедрах, чтобы вновь насадить ее на свой член, и, он уверен, слышит разговоры чертей в темной макушке на своей груди, четко разбирает все произнесенные проклятия в свою сторону, потому ухмыляется, когда зубы вонзаются ему прямиком в кадык, оттягивая кожу до отметин на утро. У Пака долго злиться не получается, не сейчас, когда внутри распирает наслаждением и желанием, когда пальцами зарывается в выбеленные в холодный блонд волосы, когда на губах все еще вкус его уст, который облизывай и облизывай, но ему не исчезнуть, ведь тот в кожу впитался безвозвратно; отбирает у мужчины инициативу, толкая ладонями в грудь, заставляя плотнее прижаться к кожаному с вставками итальянской алекантары сидению, чтобы именно так – в лицо неотрывно его смотреть, выпячивая зад, двигаясь в собственном и никому не известном темпе. Чимин взгляда отвести не может от капелек пота на медовых щеках, от распахнутых в наблюдении глаз, что светлой карамелью отображаются, от глубоких ямочек возле широких уст, в которые посмотри – затянет, ведь те тягучее зыбучих песков будут, с головой в себе похоронят – брюнет даже рукой за что-нибудь уцепиться не попытается, добровольно нырнет. Намджун обводит искривленные в переносице темные широкие брови, сморщенный маленький нос, который так и хочется пальцами щелкнуть по кончику, пухлые и искусанные губы, которые тот ежесекундно то прикусывает, то облизывает; поддается его силе и настрою, держа ладони безвольными на чужой пояснице, чувствуя каждый толчок и то, как содрогается разгоряченное тело на нем. Он, словно завороженный, сидит и на самое яркое солнце глядит, которое не ослепляет, заставляя прикрыть веки или отвернуться, а на то, которое к себе манит, красотой своей любоваться радушно предоставляет, чем Ким и пользуется, ведь даже зная, что взгляд василиска замертво сражает, поделать с собой ничего не может. До ушей доносятся сладкие, медом на слух ложащиеся стоны, когда Намджун не выдерживает и сам на ритм размашистый срывается, заставляя Пака скулить ему в грудь и обмякать в момент тот, когда рукой накрывает требующий внимания член брюнета; по всей длине водит, поглаживает, крепко зажимая у основания, от чего парень стонет протяжно и звонко. Чимин трясется мелкой дрожью, прижимаясь ближе к желанной коже, меж пальцев зажимая тянущуюся ткань черной водолазки, которая, чтоб она огнем адским горела, на этом теле совершенно неуместна; ногтями скребет подкачанный торс мужчины, когда изливается в горячую и широкую ладонь; украдкой видит, как блондин вытирает белое семя сухими салфетками из бардачка, далеко их не пряча. Паку хочется уткнуться носом в теплую шею и просто лежать на Киме от усталости, но ощущает, как все еще стоящий член бешеным ритмом врывается внутрь, заставляя чуть ли не подскакивать на бедрах; ощущает, как толчки становятся более медленными и глубокими, сам с него слазит, после чего набухшая головка утыкается ему в живот; накрывает губами чужие, целуя нежно и мягко, часто облизывая языком широкие уста, пока пальцами водит по его члену. Ладонью быстрыми движениями от головки до основания водит, от чего Намджун глухо стонет ему в рот, из-за чего Чимин не может не улыбнуться дьявольским оскалом, ощущая вязкую сперму на своей коже, когда блондин доходит до пика. Брюнет хватается свободной рукой за пачку салфеток, так же вытирается, приподнимаясь на крепких бедрах, когда Ким натягивает спортивные штаны вместе с бельем на голую задницу, после чего уже Пак застегивает ширинку чужих брюк. - Будешь все так же говорить, что нет предела твоему удивлению, и, - смотрит глаза в глаза с довольной улыбкой пухлых опухших губ, руками обхватывая шею мужчины, свесив кисти с его плеч, - я вновь и вновь буду доказывать тебе иное. Ким верит, ведь даже боги на вершине Олимпа усомниться не посмеют; заботливо помогает парню пересесть на пассажирское сидение возле себя, не удержав свою маску упертости, коротко целует непрестанно желанные уста, довольствуясь нежной улыбкой глаз-щелочек. Намджун прокручивает ключ, после чего машина заводится с громким и протяжным рыком, срываясь с парковки на не оживленную пустую трассу; взгляд устремляет в лобовое стекло автомобиля, чувствуя тяжесть головы на своем плече и маленькие ладони, что уложились на его бедре и колене. - Нужно заехать и что-нибудь купить из продуктов на утро, какие предпочтения? – интересуется блондин, вопросительно выгибая бровь и разворачиваясь к парню, который сладко спит, уткнувшись носом в ткань его гольфа, и на этом мир для него останавливается в сотый раз; рассматривает, как губы сложились бантиком и смешно причмокивают во сне, ресницы, длинные и черные, немного подрагивают, а брови моментами хмурятся в переносице, но расслабляются в тот момент, когда Чимин ближе прижимается к телу Кима. – Видимо, придется завтра заказать доставку на дом, - целует в разрез глаза у самого виска, внюхиваясь в пахнущие мятой спутанные и торчащие в разные стороны, чернее ночи волосы, которые, черти его поддержат, Пак будет целый час расчесывать по пробуждению, чертыхаясь на все живое и в первую очередь на Намджуна. – Спи сладко, змееныш.
