Я не боюсь

Она видела, как он натягивал еще не просохшие солдатские ботинки, слышала, как хлопнула дверь. Нужно попытаться уснуть. Она даже перебралась на кровать, аккуратно устроив израненную ногу, но так и просидела, привалившись к стене, до рассвета. Дышать становилось трудно, а на виски что-то словно давило. Не к месту вспомнила она, как они со своим педагогом, Мариной Сергеевной, готовили для конкурса pas de deux Жизели и Альберта, из второго акта. — Арсеньева! — на весь класс голосила Марина, — дура деревянная! Тебе лет-то сколько? Анна молчала. Она уже выучила, что если не отвечать, Марина сбавляет пыл, а если пререкаться — только быстрее входит в раж. Но тогда был не тот случай. Тогда было не отмолчаться. — Не слышу ответа! — нависала над ней Марина. — Ну! Десять? Девять? Пять? — Семнадцать, — произнесла Анна спокойно и подчеркнуто безразлично. — Семнадцать! И что? Неужели никогда не влюблялась? Не верю! А если и так, то сыграй! А как сыграть? Принеси то, не знаю что. Если не прочувствовала. Если не прожила. Она выучила чуть ли не дословно «Бедную Лизу», проглотила все трагедии Шекспира, но вот беда — пока не переживешь чувства — это все слова на бумаге. Сейчас, после того, как за ним захлопнулась дверь, она вдруг ясно поняла, что испытывает Жизель, заслоняя собой Альберта. Вот, как это бывает. За мгновение приходит абсолютно ясное осознание того, что в тебя вдалбливали недели и месяцы. Тогда, перед конкурсом, на свой страх и риск, она отправилась к старейшему педагогу училища — Софье Мироновне, и, едва ли не на коленях, упросила посмотреть ее «Жизель». — Ох, деточка, подведешь ты меня под монастырь. Узнает Марина — мало обеим не будет. Но поработать согласилась. Тогда с Софьей Мироновной тайком, вечерами, за неделю они сделали больше, чем с Мариной за два месяца. Опытным, наметанным глазом Софья поставила движение каждого пальчика, объяснила все про каждый жест и взгляд. Она сразу поняла, что не нравится Марине. — Это не беда, что не любишь, — говорила Софья. — Ты даже представить себе не можешь, до чего легко обмануть публику. Каждый день она училась обманывать. Выучилась смотреть с мольбой, касаться с любовью, просить о милости для Альберта с отчаянием. Тогда обмануть удалось, но не всех. С конкурса они со своим партнером — Никитой, привезли серебряную медаль. Теперь, закрыв глаза, она представила, что на сцене перед «ее» крестом, с поникшими плечами стоит тот, кто сидел напротив несколько минут назад. Мальчишка с голубыми глазами и светло-каштановыми волосами. Измученный. Раскаивающийся. Разве не вымолила бы она для него снисхождения у Мирты? Разве не расплатилась бы своей душой? Ответ так испугал ее, что в немой безысходности Анна обхватила себя руками. Что же это, Господи? О чем она думает? Может ей больше и на сцену никогда не выйти, а может и до конца этого кошмара не дожить. Из-за этих вот, Альбертов. Она упала на подушку и, подтянув колени к груди, пролежала так до утра. Следующим вечером она снова спустилась к реке. Эту привычку Анна завела год назад. Как только сходил лед, она приходила сюда вечерами и подолгу глядела на воду. Когда война началась, всем казалось, что это ненадолго. Месяц — другой, полгода. Потом минул и месяц, и второй, и третий. Проходили все предполагаемые сроки, а конца-края этому видно не было. Очень скоро ее быт превратился в ежедневную вязкую рутину. Встать в семь. Вымести пол. Сварить бабуле кашу. По первости, когда она только приехала, бабуля еще ела сама. Нужно было ее усадить и поставить тарелку на колени, поверх одеяла. Позже Анне ее приходилось кормить. Потом перестелить белье. Натаскать и согреть воды. Большого хозяйства бабушка давно не водила — здоровья не было. Оставила только пяток кур, да крохотный огородик на заднем дворе. Кур нужно было покормить. Грядки полить. Так каждый день. Рутина эта затягивала. Она съедала часы, дни, недели. Умерла бабуля, наказав ей беречь себя. Теперь Анне казалось, что ее тихая смерть — великое благо. Не увидит бабушка всего этого кошмара, что сейчас творится. Времени стало больше, а девать его оказалось некуда — вот где беда. Когда руки не заняты, в голову лезут мысли. А мысли такие, от которых выть хочется. Книг в бабулиной избе никогда не водилось, а все, что было в скудной школьной библиотеке, Анна перечитала, чуть ли не за неделю. Ноги деревенели, она чувствовала, а это смерть. Попросила местного плотника — деда Гришу, прибить ей балетную палку в углу избы. Старик расстарался, соорудил ей крохотный станок, зачистив все до единой занозы мелкой шкуркой. Тем же вечером Анна вытряхнула из своей сумки хитон и пуанты, натянула их на отвыкшие ступни, попробовала встать на пальцы. Теперь каждый день, переделав дела, она на пятачке бабулиной избы снова гнулась, тянулась, ломалась, пытаясь придать какой-то смысл своему теперешнему существованию. Собираясь в школьной избе, слушали радиоточку и переставали дышать. Города, села, здания переходили из рук в руки. Доходили слухи и о выжженных до земли деревнях. Все это сводило с ума. Чувство собственного бессилия очень выматывало. Мысли путались. Время от времени Анна спускалась в погреб. Еще оставалась картошка, крупа, мед. В сарае висела вяленая рыба. Надолго ли еще всего этого хватит, она старалась не думать. Лидия Ивановна ее ободряла. — Ты не бойся, Нюша, мы тебя не бросим, — говорила она, встретив Анну у колонки. — Спасибо, баба Лида, — кротко благодарила Анна. Не бросим… У бабы Лиды трое внуков, младшему четыре, и дочь. Нужен им лишний рот? Ничего, справится как-нибудь. Главное до весны дожить, будет полегче. Вот ее вторая весна. Сколько их еще таких будет? Из мыслей ее вырвал тихий шепот. — Анна… Она беспокойно обернулась. — А я на чай пришел… Он стоял совсем рядом. Как только смог подойти совсем неслышно? — Ну, пойдем, — в тот момент она даже удивилась своей покорности. Словно это было обычным, давно заведенным ритуалом. Она ведь и имени его не знает. — Как тебя зовут? — спросила она, поднимаясь с земли. — Йохан, — ответил мальчишка и протянул ей руку. В избе он вынул из-за пазухи плитку шоколада и положил перед ней. Анна никогда особенно не любила сладости и обходилась без них легко. В училище Марина всегда заявляла, что лучшие конфеты — это яблоки. Но сейчас нестерпимо захотелось растопить во рту маленькую сладкую дольку. Сегодня был ее черед слушать. Йохан рассказал про их дом в пригороде Мюнхена. Про то, как ушел на фронт с третьего курса филологического факультета Мюнхенского университета. Про родителей. Сказал, что мама не пропускает ни одной балетной премьеры. Когда она впервые увидела Павлову в Берлине в 1913 году, отец рассказывал, как всю дорогу домой она сжимала его локоть и плакала. Про первое Рождество, которое встретил не с ними. Про брата, погибшего под Харьковом. Когда в воздухе повисла тишина, он потянулся к ней через стол, развернул ее руки ладонями вверх и прижался к ним щекой. Сердце колотилось как сумасшедшее. А жест-то балетный. Так уже несколько веков все Зигфриды, Альберты и Дезире признаются в любви своим Одеттам, Жизелям и Аврорам. Анна аккуратно высвободила одну руку и убрала с его лица светлую прядку. Вспомнились слова Софьи перед конкурсом: — У тебя сердце больное… понимаешь? Боль! Сильная! Обжигающая! Парализующая! Сильная. Обжигающая. Парализующая. Теперь это ощущение она запомнит навсегда. Они ведь идут занять Белгород. Разве не должна она его ненавидеть? Разве не должно прошибать дрожью отвращения от каждого его взгляда? Почему, когда он касается губами ее запястья, хочется умереть? В этот самый миг. Это хорошо, что ни отца, ни братьев. Хорошо, что не от кого ждать вестей ни из-под Белгорода, ни из-под Москвы, иначе как после этого жить? — Анна, — нарушил молчание он, — завтра мы уедем… — Завтра? — голос задрожал. — Когда? — В полдень… Боль. Сильная. Обжигающая. Парализующая. Что сказать? Попросить, чтобы выжил? Вернулся? Куда? К кому? В полдень… в полдень… в полдень… Слово это стучало в висках, заглушая все мысли. Анна подошла к нему, сама не понимая, что делает и зачем. Просто нужно было, чтобы он был ближе. Вот и все. Йохан притянул ее к себе и усадил на колени. Боль. Сильная. Обжигающая. Парализующая. Спрятаться от нее можно было только у него на груди. Нет, плакать она не станет. Нет на это времени. Нужно попробовать впрок насмотреться, надышаться… Йохан прижимал ее к себе и гладил по волосам. — Милая моя… сокровище мое…- слышала она где-то над своей макушкой. Она отстранилась только, когда дышать стало легче. Она запомнит все! Глаза светло-голубые, с пушистыми ресницами, светлые волосы, волевой подбородок, тонкие губы, детская, смущенная улыбка. Не выпуская друг друга из объятий, они просидели вдвоем почти до рассвета. Анна не заметила, как заснула у него на руках. Проснулась от слепящего солнца, заливавшего единственную крохотную комнатку. Она лежала на кровати. Йохан укрыл ее старым одеялом, лежавшим в изголовье. Анна бросила взгляд на часы — почти одиннадцать. Аккуратно застегнув старые разношенные туфли, она спустилась вниз так быстро, как только могла. На повязке проступила кровь, но боли она, как будто, не чувствовала. Он уже был на берегу. Не помня себя, она бросилась к нему и заплакала. Йохан торопливо обнял ее и потянулся к ее губам. — Нет… нет… Я не смогу тогда… нет… Он не слушал. Целовал долго и жадно. Пока хватало дыхания. — Анна, послушай… милая… послушай… я вернусь за тобой… что бы ни случилось… я вернусь за тобой. Я даю тебе слово… Йохан взял в ладони ее лицо и посмотрел ей в глаза. Она не верила. Да, чего уж… он сам себе не верил. Но верить хотелось безумно.