Я не боюсь

Он вот уже неделю торчал в восточном Берлине. Йохан решил приехать заранее. Знал, что прямо перед фестивалем выбраться сюда будет невозможно. Так и получилось. Западники не приветствовали посещения этой показухи. Доходили слухи, что некоторых, особо рьяных, полиция обстреливала при попытке пересечь границу. Третий фестиваль молодежи. Сначала чехи. Потом венгры. Теперь немцы. Повсюду остовы домов, разрушенные выгоревшие улицы, осыпающиеся фасады. Берлин напоминал незажившую кровоточащую рану. До фестивалей ему сейчас? Но, раз надо… Через полчаса он выйдет из номера и направится к «Комише Опер». Сегодня, по крайней мере, должно обойтись без сюрпризов. По программке, которую ему выдали два дня назад, этим вечером Советы танцуют «Жизель». Классику он отсидит, черт с ними. Вот смотреть их «Аистят» и «Красные маки» сил не было. Просидев два вечера в зале, Йохан не мог избавиться от мысли, что кто-то потратил кучу времени, нервов и денег, чтобы привезти сюда этот бред, не вызывающий никаких эмоций, кроме брезгливости. Сегодняшний вечер был особым. Дело было даже не в том, что сегодня вместо революционно-патриотических поделок труппа Большого танцует классику. Все дело было в имени балерины. Anna Arsenjew — значилось напротив «Жизели». Встречалось это имя два раза за всю недельную программу фестиваля — сегодня и на заключительном вечере, но он решил терпеливо таскаться на все спектакли. Не было никаких знаков свыше. Не было никаких предчувствий. Он, как и два вечера до этого, надел черный костюм, прошелся пару раз щеткой по ботинкам и вышел из номера. Он шел к «Комише Опер» сильно заранее. По пути Йохан надеялся привести в порядок мысли. Затея была обречена на провал с самого начала. Нельзя за полтора часа сделать то, чего не удается сделать вот уже шесть лет. Конец войны Йохан встретил в Арденнах. Они попали туда вместе с Вальцем, после переформирования седьмой танковой дивизии. От экипажа, воевавшего вместе с сорок первого года, живы остались только они вдвоем. Так, пересев в новый Pz-IV, вместе с новыми наводчиком, водителем и заряжающим, они оказались на западном фронте. Сначала, после России, это казалось летним лагерем. Американцы были пошлее, подлее и трусливее. Это Иван дрался до последнего, бросаясь на танки с ручной гранатой, ами разбегались врассыпную из своих подбитых Шерманов, даже если броня была цела. А вот артиллерия и авиация у янки была что надо. Американский артиллерийский взвод разносил в щепки все на своем пути. От подлеска, в котором стояли немецкие танки, за десять минут не оставалось и листочка. Вскоре там тоже стало жарко. Близ Новиля они не выходили из танков неделями. Постоянные огневые бои, град американской артиллерии. Смертельно уставшие, голодные, небритые уже черт знает сколько дней, они медленно подыхали. Именно тогда ему стало понятно, что это конец. Словно в подтверждение этих мыслей, через три дня они наскочили на противотанковую мину. Левую гусеницу отбросило на несколько метров. Водитель погиб, выбираясь из башни. Крупным осколком ему разворотило грудь, а они вчетвером выскочили. Йохан тоже получил осколок в бедро. Он оказался в госпитале в Уффализе. Он не помнил, сколько провалялся там — три дня? Неделю? Но тот день врезался в память отчетливо. Мог даже назвать точную дату — восьмое апреля сорок пятого. Он проснулся от боли. Кто-то с силой тряс его за едва начавшее затягиваться плечо. Человек, стоявший над ним, медленно приобретал черты Дитриха Вальца. Откуда он тут? — Подъем, командир, они скоро будут здесь, — Вальц был как всегда сосредоточен и практичен. Он где-то достал Йохану униформу, даже, как потом выяснится, разжился сигаретами. В госпитале творился ад. Непрерывно прибывали раненые. Из отгороженной ширмой операционной, слышались крики, похожие скорее на вой умирающего животного. Известие о том, что скоро здесь будут янки, внесло еще больше неразберихи в и без того творившийся здесь сумасшедший дом. Воспользовавшись этим, они и сбежали из госпиталя на одной из стоящих рядом машин. Почти две недели они блуждали в лесу, в окрестностях Новиля, пытаясь пробраться к остаткам третьей танковой роты. Днем прятались, а ночью шли. Вальц прихватил с собой несколько перевязочных пакетов и, пока это было возможно, каждое утро менял Йохану повязки. Вскоре бинты закончились, закончилась еда и вода. Каждый день превращался в марафон на выживание. Рассчитывать на щедрость местного населения не приходилось. Кому придет в голову помогать беглым солдатам немецкой армии, да еще и с риском для своей шкуры. Правда, какой-то старик, заметивший их ночью в своем саду, вынес им по куску хлеба и сыра. Сейчас Йохан был почти уверен, что именно этот благодетель их и сдал. В одном из брошенных крестьянских домов их, в конце концов, нашел американский патруль. Так они с Вальцем оказались в лагере для военнопленных в Ремагене. Все, происходившее там, имело в конечной перспективе ровно одну цель — людей, лишенных теперь своей страны, лишить напоследок еще и человеческого лица. Янки отнимали у измученных, раненых и голодных солдат часы и обручальные кольца, ради забавы забирали у одноногих костыли и палки, пинками спихивали с грузовиков привезенных из госпиталей. Слепых, контуженных, с ампутированными ногами и руками. Последним развлечением «освободителей» было заставить полумертвых драться за еду. Ежедневно на сто человек выдавалось по две буханки хлеба, весивших едва ли по килограмму. Потом к «рациону» добавили грамм по двадцать фасоли и крепкий кофе, который привозили в корытах. Как для свиней. Жалкие остатки самой сильной армии Европы перешли в прямом смысле на подножный корм. Сначала с лагерных деревьев исчезли все листья в пределах досягаемости вытянутой руки, потом дело дошло и до травы. Голодные солдаты варили это в консервных банках и ели. Голод, дизентерия, незаживающие раны. Наверное, через неделю их всех построили на площади перед бараками и раздали бумажки из дрянного картона. На карточках было напечатано три строки: «имя», «звание», «принадлежащий к разоруженным силам побежденной германской армии, сообщает о том, что он жив». Йохан брезгливо смял листок и бросил на землю. Письма из дома он перестал получать почти три месяца назад. Он даже не знал, существует ли адрес, по которому он мог послать подобную бумажку, а главное — живы ли получатели. Вальц заполненную картонку отдал офицеру и посмотрел на Йохана с некоторым вызовом. Йохан его не осуждал. В самом деле, какой теперь смысл в этой деланной гордости? Вместе они пробыли в лагере около года, только после этого получили демобилизационные удостоверения. Сойдя с поезда на железнодорожном вокзале Мюнхена, он долго искал попутную машину и, в конце концов, отправился пешком. Уже по пути его подобрал какой-то старик на маленьком старом грузовичке. Все это было трудно осознать. Через полчаса он будет дома. После всего он будет дома. Первое, что он увидел, спрыгнув с подножки — дом цел. Старый каменный дом, построенный отцом, уцелел. Он быстро, насколько позволяло бедро, зашагал к дверям. Еще издалека он видел, что огромные окна на веранде теперь забиты досками. Потом он увидел вышедшую на веранду крохотную фигурку. Женщина собиралась запереть дверь, но вдруг замерла на пороге и стала вглядываться в даль. Она сделала шаг из двери, потом другой, и внезапно рухнула на колени. Йохан уже почти бежал к ней. — Йоханнес… мой Йоханнес… — мама плакала и простирала к нему руки. Когда он уже был совсем близко, она с жадностью ухватила его за запястье, словно боясь, что это только ей кажется. Мгновение, и силуэт ее сына снова растворится в воздухе. — Мой Йоханнес, — шептала она словно в беспамятстве. Йохан помог ей подняться и крепко обнял, как обнимал тогда, когда она приезжала к нему в офицерскую школу. Только потом он внимательно ее разглядел. Мама очень похудела, и, как будто, помолодела даже. Пугал ее болезненный землистый цвет лица и обметанные лихорадкой губы. Одну коленку мама разбила в кровь. Весь вечер она боялась отойти от Йохана. От нее он узнал, что отец погиб при бомбардировке Берлина. Герой Первой мировой — Вальтер Кённиг не мог сидеть без дела в военное время и вступил в ряды столичной полиции. Дома остались мать, бабушка и кухарка Имма, которой, кроме родового поместья Кённигов, податься было некуда. Как только стало известно, что янки в городе, ночью в саду, под кустами малины, Имма закопала шкатулку с драгоценностями и документами. Все трое женщин, по новым порядкам послевоенного Мюнхена, не относились ни к рабочим ни к служащим, ни уж, тем паче, к техникам или руководителям, а именовались по остаточному принципу «прочим населением» с самыми маленькими нормами по продовольственным карточкам. В день янки положили «прочему населению» по триста грамм хлеба, триста грамм картофеля и семь грамм жира. Ежемесячно выдавалось по триста грамм соли, двадцать грамм чая и двадцать пять грамм кофейных зерен. Вот на этот рацион они и выживали втроем весь прошлый год. Кроме того, каждое утро Имме и маме предписывалось являться на площадь перед ратушей, чтобы их, в числе других жителей, направили на какие-нибудь работы. Обычно — стирать янки белье и мыть полы в их конторах. — Они отпускают нас в восемь, — говорила мама, — но обедом кормят и ужином. Вчера вот давали суп с мясом. В первый день этой рабочей повинности никто не знал, чего ожидать, а на следующий Имма прихватила из дому маленькую стеклянную банку, куда они вместе с мамой сливали половину своего обеда для бабушки. Мама с гордостью говорила, что библиотеку Вальтера они перетащили в подвал. Янки до нее не добрались. Хватали только то, что видели перед собой. Из дому исчезли все гобелены, люстры из венецианского стекла, столовое серебро. Библиотека всегда была предметом гордости отца. Книги он начал собирать еще с ранней юности. В его коллекции были редчайшие издания по истории, философии, праву, едва ли не восемнадцатого века. Теперь все это лежит в холодном сыром подвале. Йохан передернул плечами. Куда больше библиотеки его волновал мамин нездоровый цвет лица и изможденный вид. Мама умерла от сердечного приступа в 1949 году. Смерть сына и мужа не прошла для нее бесследно. После похорон, прямо на кладбище к нему подошел местный священник. Йохан не помнил его имени, а вот священник его знал. — Крепитесь, Йоханнес, — святой отец покровительственно положил руку ему на плечо. — Я давно не видел вас на службе. — Знаете, отче, ни на востоке, ни в Ремагене я не видел бога. Священник приподнял брови, но не от удивления. Судя по выражению лица, он рассчитывал как раз на подобный ответ. — А может, именно бог сохранил вам жизнь? Йохан горько усмехнулся. — А с Хенриком Фраем что было не так? У творца с ним были личные счеты? — Нам не дано познать замысел божий, Йоханнес. — Ну-ну… Йохан, не прощаясь, развернулся и пошел к воротам. Они остались втроем: Йохан, Имма и Хильда — мать Вальтера Кённига. Как только стало возможно, он окончил университет, и остался преподавать на Факультете лингвистики и литературы. Йохан делал все, чтобы начать жить заново, но этого не получалось. Он просиживал в кабинете ночи напролет. С головой зарывался в учебники по латинской, французской и романской филологии. И, чем больше он погружался в то, что раньше составляло его жизнь, тем меньше смысла в этом находил. Ему было абсолютно ясно, что больше ничего и никогда не будет по-прежнему. Но не получалось никак. Рассказывая аудитории о Кро и Лафорге, сознанием он был в горящем Курске и Белгороде. Много раз он снова оказывался там, стоило ему сомкнуть веки. Он снова был там. Рев моторов, реактивных двигателей, крики людей, залпы снарядов… все это сливалось в невыносимый чудовищный гул. Земля стонала, и он слышал тот стон. Пехота, танковые дивизии, штурмовики. Все они на этом клочке земли. Им тесно, они давят друг друга, убивают друг друга, умирают и восстают из мертвых. Русские сражались отчаянно. Яростно вгрызаясь зубами в каждый отбитый клочок земли. Йохан не понимал, сколько уже это длится. Ощущение времени ушло. Растворилось. Больше ничего не было… ни времени, ни усталости, ни жажды, ни жара. Он слышал свой голос, словно издалека: «Ориентир пять. Бронебойный. Огонь!» «Тилль, Майер — правее! Прикройте фланги и поаккуратнее, свою пехоту не покалечьте!» «Вперед! Вперед! Вперед!» Пот заливал глаза, язык прилипал к небу. На него давили тяжелые стальные плиты. В прицел он видел танкистов вспыхивающих, как рождественский фейерверк — промасленная форма загоралась в секунду, пехотинцев с размозженными ногами. Видел схватывавшихся в рукопашную русских и немецких солдат. Русские поделки годились только для ближнего боя. Чтобы атаковать, им нужно было подойти ближе. Он вырос перед ними из ниоткуда и несся на полной скорости. Времени выбирать цель не оставалось. Нужно было стрелять. Йохан видел, как от их лобового удара была разбита пушка. Танк остановился. Выдохнув, он не сразу понял, что произошло. Плечо щипало. Вальц. Он больше не слышал его. Дитрих ткнулся лбом в визир, правая рука неестественно изогнулась, а из уха по скуле стекала струйка крови. Подбитая тридцатьчетверка заваливалась в воронку. Йохан вынырнул из башни и вытянул за грудки Дитриха. «Черт бы тебя побрал, Вальц! Просыпайся, твою мать!» Он волок его за собой… Через изрытое, раздолбанное поле, под градом осколков, продираясь через фонтаны земли, трупы товарищей и врагов, стискивая зубы до побелевших желваков. Они были в лесу. Йохан привалился спиной к огромной сосне и усадил рядом Вальца, словно тряпичную куклу. По краю поля грудами лежал подавленный гусеницами молодняк, вперемежку с руками, ногами, оторванными и раздробленными головами. — Пить… воды… — просипел Дитрих. Йохан отвинтил крышку с поясной фляжки и поднес к его губам. Вальц с жадностью пил, пока, в конце концов, не поперхнулся и не закашлялся. Чертов гул не утихал. Взрывы, грохот, лязг танковых гусениц. В мгновение самолеты и танки превращались в груду горящего железа. Из некоторых успевал выскочить экипаж, его «встречали» шквальным артиллерийским огнем. Другие только и могли, что открыть люк и выползти из башни, обгорая и воя от адской боли. Время перестало существовать. Он больше не слышал штурмовиков, но рев танковых моторов все еще не смолкал. На лес опускались сумерки. Сил встать не было, правая рука онемела, плечо уже не щипало, он перестал его чувствовать. Дитрих снова пришел в себя. — Где мы? — еле слышно произнес Вальц. — В аду, — ответил Йохан. Сознание медленно оставляло его. Он запрокинул голову. Небо ясное… почти беззвездное. Как в ту ночь… и глаза… ее глаза… огромные… карие… полные слез… Она смотрела на него, не моргая, не отводя взгляда. — Анна, я вернусь за тобой… я тебе обещаю… — прохрипел он, прежде чем плотный туман укрыл его от реальности. Потом он вскакивал, отирал лоб, и очумело вглядывался в темноту. Через несколько минут он уже мог различить стены спальни, зашторенные окна, высокий белый потолок. Он распахивал настежь форточки. Курил. Включал маленькую настольную лампу, брал наугад любую книгу из полки и пытался читать, складывать слова в предложения, но, когда добирался до конца страницы, забывал, что было в ее начале. Заснуть он больше не пытался. Когда-то, по улице, которой он сейчас бредет к театру, они маршировали плечом к плечу. Они втроем. Йохан, Дитрих и Хенрик. У каждого были планы, мечты, желания… Хенрик был фермерским сыном. Вернувшись с войны, он хотел поехать в Инсбрук и помогать отцу по хозяйству. В Инсбрук он успел перевести и свою Габи, не чаявшую в нем души, носящую его ребенка. Практичный Дитрих должен был стать банковским служащим и, со временем, дорасти до управляющего. Романтик Йохан грезил о Франции. Теперь, когда французы презрительно кривились от одного звука немецкой речи, эти мечты казались смешными. В одно мгновение все, во что верили они втроем, а вместе с ним и еще миллионы немцев, объявлялось преступным. Их страна, раздерганная Англией, Францией, Штатами и Советами снова вернулась в восемнадцатый год. Получалось, что уже второе поколение Кённигов возвращалось домой «на щите», с позором. Кому теперь нужны его победы и кресты. Дитрих говорил, что это пройдет. Нужно дать себе время. Возможно. Но у самого Дитриха, как будто бы, все было неплохо. Трудился в уютном тихом кабинете в строго отведенное рабочим графиком время, спал крепко, ел сытно и с удовольствием, женился и со дня на день ожидал пополнения. Всем своим существом Дитрих Вальц олицетворял вовлеченность в новую жизнь. Жизнь со шлагбаумами, проверками документов, американскими полицейскими на улицах, грабежом народа через «денежные реформы». Йохан же старался без нужды не выходить из дома, свести общение с внешним миром до минимума, а при первой же возможности запереться ото всех и вся в своем кабинете. Иногда не помогало и это. Тогда он, наскоро поужинав, бросал Хильде «пойду, пройдусь» и отправлялся бродить по узким пригородным улочкам. Без цели. Без надобности. Мерил километры по каменным улицам, часами сидел в парках, много курил. Иногда придирчиво вглядывался в лица людей, даже не понимая, что ищет в них. Иногда просто глядя невидящим взглядом сквозь время и пространство. Возвращался с этих прогулок за полночь, а иногда и под утро. Подремав часа два, ехал в университет. Там вволю отыгрывался на какой-нибудь бездари, выставляя несчастного посмешищем перед всей аудиторией. Это было несложно. Нынешнее поколение, в отличие от них, сидя на студенческой скамье, просто тратило свое и его время. Йохан окидывал взглядом десятки пар глаз и думал, есть ли в этой аудитории хоть один, который понимает, ради чего приходит сюда каждое утро. Как-то раз, после одной из таких экзекуций, он случайно услышал разговор двух его студентов в коридоре: — Сегодня Кённиг в ударе… Положил на лопатки Ханса одним махом. — Солдафон чертов. Решил мстить всему живому. Мстить? За что? Этому идиоту впору соболезновать. Дело не в мести, а в ахинее, которую Дильке нагородил в последнем эссе. Продираясь сквозь тернии совершенно невообразимых речевых оборотов, щедро сдобренных орфографией пятиклассника, Йохан тщетно старался докопаться хоть до одной стоящей мысли. Вытащить ее из этого моря мутной воды и попытаться понять, что же хотел сказать его студент пятью страницами этого словотворчества. Дитрих не раз его одергивал: — Ну, что ты все брюзжишь, Кённиг? Мерить теперешнюю молодежь по себе — первый признак старости. — Я отвечаю за их судьбы, — парировал Йохан. — О-о-о, да брось! — отмахивался Вальц. — Это не так. Сам прекрасно знаешь. Они отвечают за свои судьбы. Точка. Не лепи из себя Хемингуэя, ничего хорошего из этого не выйдет. Твое дело — маленькое. Мы больше не на фронте, слезай с коня. Прав был Дитрих, но с такой философией все окончательно теряло смысл. Получалось, что теперешняя жизнь просто иллюзия. Иллюзия от начала до конца. А что, если они правы? Что, если озлобленный на всех и вся, а в первую очередь — на себя, остаток жизни он проведет, отыгрываясь на тех, кто попадется под руку? Ведь та самая родина, ради которой он готов был положить свою жизнь, теперь вынуждала непрерывно оправдываться за участие в той войне. Перед собой, родными, победителями. Йохан не искал сослуживцев, не узнавал, кто из экипажа, роты, батальона, остался жив. Если кто-то находил его и писал, он без сожаления рвал конверт и бросал в мусорную корзину. У них отняли право даже напиться вместе, как у русских, и вспоминать былые подвиги. Они теперь могли только встретиться где-нибудь в подвале при закрытой наглухо двери, словно крысы в норе, чтобы никто их, не приведи Господь, не увидел или не услышал, и помянуть товарищей. Их форма, награды — теперь все это вне закона. Вальц таскал его по дружеским попойкам, звал на семейные ужины, звонил, если Йохан надолго пропадал. Дитрих стал его единственной еще не оборванной ниточкой, связывающей Йохана с внешним миром. Очень скоро Вальц забросит эти тщетные попытки — вытащить бывшего командира из своей прочной раковины. Йохана тяготило общение. С семейных ужинов он уходил раньше всех. В компаниях отмалчивался. Многочисленные знакомства с женщинами, если и заканчивались проведенной вместе ночью, не имели продолжения. Он смотрел на густо подведенные глаза, яркие коралловые губы и вспоминал изящное фарфоровое личико, бескровные щеки, по которым катились слезы. Много позже, стоя на кафедре перед аудиторией, он будет цитировать Адорно: «Если возможен Освенцим, то возможна ли поэзия?» Но сейчас вопрос для него стоял иначе: возможна ли нормальная мирная жизнь после всего, что произошло? Можно ли остаться нормальным человеком… просто человеком, если стираешь со своего кителя мозги того, с кем три года сидел на одной студенческой скамье, если видел, как тает и пузырится кожа горящего заживо гауптмана, с которым курили на привале полчаса назад, когда видел ефрейтора с выпущенными кишками, который вчера рассказывал, как после войны уедет в родной Зальфельд и будет удить рыбу по выходным. Жить было незачем и не для кого. Иногда ему снилась маленькая деревушка под Белгородом. По всему выходило, что именно там, в сорок третьем, он в последний раз был счастлив. Там, среди крови, грязи, взрывов, смерти и огня у него было две счастливые ночи. Тогда ему было так спокойно и безмятежно, что все вокруг переставало иметь значение. Тогда ему казалось, что у него еще есть будущее. А вот она не снилась никогда. Силуэт ее, всегда неясный и размытый, возникал в сознании трижды: когда горел в танке под Белгородом, когда полз с разодранным бедром с поля боя в Новиле и когда подыхал от голода, сидя на голой земле возле барака в Ремагене. Много раз потом, уже дома, в Мюнхене, он будет пытаться нарисовать в памяти ее образ. Вспоминая огромные, полные слез, карие глаза, у Йохана невольно теплело на сердце. Ему даже казалось, что он снова ощущает этот мягкий травяной запах, наполнивший тогда, в сорок третьем, крохотную русскую избенку. А еще ее волосы. Полынью пахли. Вот окажись она здесь сию минуту, просидел бы рядом с ней всю ночь, как тогда… прижимая к себе, согревая своими ладонями замерзшие пальцы. И снова начинало казаться, что ему двадцать один и еще ничего не поздно. Именно за этой иллюзией он и притащился в восточный Берлин. Поехал сюда, не раздумывая, как только узнал об этом чертовом фестивале. На что рассчитывал? О чем думал? Восемь лет прошло. Что, если они друг друга просто не узнают? Нет, эту мысль он гнал от себя. Знал, что эти глаза узнает из тысячи. А вот если она чья-то счастливая жена? Мать? С чего он взял, что она вообще там будет? Йохан давно перестал задавать себе лишние вопросы, предпочитая полагаться на инстинкты. На войне его частенько выручала эта привычка. Сейчас, сидя в третьем ряду партера и слушая первые аккорды Адана, он вдруг представил, что если эта загадочная Анна и впрямь окажется той самой. Вот сейчас он увидит ее и что почувствует? В это время на сцене Альберт препирался с Вилфредом. Такты тянулись бесконечно долго. Шестнадцать… восемь… четыре… Йохану даже казалось, что время замерло. Блаженный граф мечтательно возводил глаза к небу и улыбался, полный романтических грез. Парочка, сидевшая рядом, начала шушукаться, и Йохан бросил на них недовольный быстрый взгляд. Наконец, небрежным жестом отослав бдительного оружейника, Альберт стучался в дом Жизели. Дверь отворилась и на пороге появилась она… Изящная, легкая, утонченная… Йохан минут десять настойчиво всматривался в лицо балерины все пытаясь понять, то ли это все еще его мечты, то ли он действительно видит то, что видит. Это была Анна! Его Анна… От захлестнувших эмоций, Йохан почти перестал дышать. Девчонка. Наивная. Влюбленная. Обменивающаяся воздушными поцелуями с Альбертом. Перечащая ради него матери. Танцующая с ним, забыв о своем недуге. У Йохана замирало сердце, когда трусоватый Альберт стыдливо отводил взгляд от той, для которой он был всем на свете. Видя, как ее жених целует руку Батильде, ее огромные глаза наполнялись абсолютным ужасом. Обезумевшая, она оседала на сцену и, балансируя на краю сознания, вспоминала, что полевой цветок, в отличие от графа, оказался честнее. Отчаявшаяся и сломленная, она умирала, и Йохану казалось, что он умирал вместе с ней. Весь антракт Йохан провел в зале, подгоняя время. Он хотел выпить бокал вина, но потом отказался от этой идеи. Ему хотелось сохранить ясное сознание, насколько это было возможно в его теперешнем состоянии. Во втором акте он снова увидел ее, и теперь уже не сомневался — это была она. Воздушная, нездешняя, умоляющая пощадить растерянного графа, которого давно простила. С этой мольбой она кидалась к Мирте. Главное, чтобы он жил. Йохану даже подумалось, что это вовсе и не прощение, а невыразимая жестокость. Ведь жизнь без нее, с вечным чувством вины, для Альберта самое тяжкое наказание. Отсидев полтора часа на одном дыхании, он, шальной от восторга, не дождавшись окончания спектакля, спускался в холл «Комише Опер». Действовать нужно было быстро. Номер в Арт Луисе, где остановилась труппа Советов, он оплатил задолго до поездки. Теперь осталось добраться туда и немного подождать. Два, три, четыре часа — это ничто. Переживет. Главное — не задавать себе вопросов. Ни в коем случае. Черт со всем. Главное, что он ее увидит.