Я не боюсь

Добравшись до кровати, Анна блаженно вытянула ноги и прикрыла глаза. Банкеты, автографы, вопросы-ответы, братания, совместные песни мира. Все позади. Остался заключительный гала и все. Все происходящее в Берлине производило настойчивое впечатление «пира во время чумы». Расплевавшись с бывшими союзниками, мы тащились к побежденным и, на руинах, пели с ними песенки о «Мире во всем мире». Большего лицемерия и вообразить не получалось. А петь надо! Отовсюду пары по три глаз присматривают. Больная ли, здоровая ли, с голосом, без голоса, а подвывать придется. И стараться будешь! Ей еще повезло, она появилась перед берлинцами в бессмертной «Жизели» и могла только представить недоумение балетоманов, вынужденных лицезреть социалистический новодел. — Ну, чего? Отмучилась? — спросила Элька, показавшаяся в дверях ванной. Она обернула полотенцем мокрые волосы и наложила на лицо толстый слой какой-то зеленовато-серой гадости. — Почти, — ответила Анна, не открывая глаз. — Пойди хоть штукатурку смой, лицо пожалей… — Сейчас… сейчас… Конечно, нужно умыться и под душем постоять. Хоть минут десять. Но для этого нужно сползти с узкой кровати, стянуть платье, убрать волосы. А как? Сил открыть глаза не было. — Ань, ты только не засни… — спохватилась Элька. — Давай помогу. Элька помогла расстегнуть молнию, ловко закрутила ее космы в узел. — Ну, — воодушевленно произнесла подруга, — последний рывок! В этот момент в номер постучали. — Это еще кто? Из-за двери послышался женский голос. — Уборка, — процедила Анна. — Какая уборка в десятом-то часу? — Внеплановая, — засмеялась Анна. От собственного бессилия только и оставалось, что смеяться. Она сидела на кровати, напоминая снятую с нитей марионетку, и не могла пошевелиться. Последнее, чего сейчас хотелось, так это наблюдать за мельтешением обходительной тетеньки в униформе по их с Элькой двухметровому номеру. Элька побрела открывать. — Давай лучше я, — собралась с силами Анна. — Отошлю ее, скажу, что ничего не нужно. — Дерзай, — отмахнулась Элька. — Что случилось? — поинтересовалась Анна, приоткрыв дверь. — Уборка, фрейлен. Горничная была то ли растеряна, то ли встревожена. Бегающий взгляд ее делал этот неурочный визит еще более странным. — Спасибо, не нужно. — Полотенца заменить? — С утра же поменяли, — пожала плечами Анна. В этот момент девушка вытащила из рукава крохотный клочок бумаги и «случайно» обронила его прямо на пороге. — Я подниму, — быстро произнесла девушка и наклонилась, но лишь придвинула записку ближе к носку Аниной туфли. — Простите, что побеспокоила, отдыхайте. Девушка быстро зашагала по коридору. С минуту Анна стояла на пороге номера в недоумении. Подобрать лежащий у ее туфель листок она не решалась. Из оцепенения ее вывел элькин голос, донесшийся из недр номера. — Ну что, выставила? — Угу, — отозвалась Анна и, быстро подобрав записку, сжала ее в кулачке и юркнула в душ. Заперев за собой дверь, девушка включила воду и аккуратно развернула сложенный вчетверо тетрадный листок. Щеки моментально вспыхнули, перед глазами все поплыло. Аккуратные буквы превратились в невразумительное синее пятно. На ощупь Анна добрела до раковины, намочила ледяной водой руки и прижала их к лицу. Что это? Радость? Счастье? Сомнение? Страх? Надежда? Да, все сразу… В январе 1944 года, вернувшись в Москву, она первым делом бросилась в театр. Труппа вернулась из Куйбышева еще летом прошлого года. Иосиф Григорьевич, балетный худрук, беспокойно мерил кабинет своими шаркающими шагами и периодически разводил руками. — Три года, Анечка… три года, — многозначительно изрекал он, словно это все объясняло. — Ну, хоть «у воды постоять», Иосиф Григорьевич. Куда мне еще идти? Иосиф Григорьевич приподнял брови и тяжело опустился в свое видавшее виды кресло. — Куда идти… н-н-нда, — он принялся постукивать по столу карандашом. — А вот что — отправляйся к Соколовской, пусть глянет. Потом я с ней поговорю. Елизавета Андреевна Соколовская — бывшая прима со «стальным носком» и самый сильный педагог-репетитор. В театре от ее слова многое зависело. Анна побрела к классу и столкнулась с Соколовской в коридоре. — О, пропащая душа! — всплеснула руками Елизавета и бросилась ее обнимать. — А мы уж не чаяли увидеть. Переодевайся и в класс. Сердце радостно затрепетало. Сказано это было так, словно расстались они только вчера, а сегодня была просто еще одна, очередная репетиция. Ни больше, ни меньше. После класса Анна, словно натянутая струна, ждала ее вердикта. Пока Елизавета молчала, она чуть не в кровь искусала щеку с внутренней стороны. — Выдыхай, — скомандовала Соколовская. — Я думала, хуже будет, а ты еще гнешься. Шопеновскую мазурку выучишь за три недели? Прыжок-то остался… — Выучу! — чуть не плача от счастья, произнесла Анна. — Вот и ладушки! Готовься. С живой не слезу. Завтра вместе с Юнусовой поработаем. Элька Юнусова, как оказалось, из Москвы никуда не уезжала. Работали они день и ночь. Свет то и дело отключали. Мороз. Метель. В классе ветер гуляет, ноги стынут. Существование полуголодное. Но каким же было счастьем вернуться в родные стены! И усталости как будто не было. В класс Соколовская стащила все пуховые платки, что были в ее доме. — Разогрелись? Поясницу бережем, не стынем, — командовала она, заставляя обвязывать себя поверх трико. — Demi rond, demi rond, demi rond. Теперь слева. Юнусова, не ленимся! Я все вижу. Releve! Аня, плечи опущены, наклон по линии талии! Из класса выползали полумертвыми. А меньше, чем через месяц они с Элькой, стоя по обе стороны от Никиты Кормильцева, покорно склонив головы к его плечам, появлялись из-за занавеса в поэтичной и безумно красивой «Шопениане». Кругом голод, холод, разруха. Все ждут со дня на день открытия второго фронта. Люди вымотаны, истощены, а Анне казалось, что она в раю. Как-то в понедельник — блаженный театральный выходной, они с Элькой сели ужинать в комнате театрального общежития, которую делили друг с другом с первого дня в труппе. С четырех утра Анна стояла в очереди за хлебом, а Элька на соседней улице — за картошкой. Весь тот год помнился Анне одной бесконечной очередью. Тут постой, сюда беги, там хватай. Стоишь по три — четыре — пять часов, с синим номером на руке, намалеванным химическим карандашом. Поди, отмой его перед спектаклем. Морилкой погуще замазываешь. Стоишь-стоишь и засыпаешь — репетиция вчера в начале десятого закончилась. Перекличка. — Двести пятнадцатый тут?! Старушка сзади трясет за плечо. — Тут! — продирая глаза, выкрикивает Анна. Стоишь снова. Тем вечером они сварили по три картофелины и разделили напополам маленькую сладкую свеклу. С какого-то грузовика на Стромынке Эльке удалось купить три кило мороженой моркови, из которой Анна делала крохотные вкусные биточки. Из деревни она привезла двухлитровую банку меда, и теперь ежевечернее чаепитие после скудного ужина превратилось в своеобразный ритуал. Они с Элькой заваривали чай, растворяли в каждой чашке по ложке меда и обсуждали репетиции, предстоящий спектакль или театральные сплетни. В тот вечер Элька достала из-за спины небольшую пачку мармелада и торжественно водрузила ее на стол. — Та-дам…- озвучила она свой вклад в трапезу. — Откуда? — изумилась Анна. — Кормильцев передал. Тебе, между прочим. — Вот как? Элька села напротив и принялась открывать крохотную желтую коробочку. — Анька, ведь он влюблен, — заявила она с хитринкой в голосе. — Этим, знаешь, не размениваются. — Это тоже Кормильцев передал? — холодно спросила Анна. — Да, это все знают, — Элька смерила кутающуюся в шерстяное покрывало подругу снисходительным взглядом. — Кроме тебя, судя по всему… Ох, Арсеньева, пробросаешься! И чего ты такая рыба неживая? Парень видный, Йося его в премьеры прочит. — Ну, все, хватит, — твердо сказала Анна и отвернулась к стене. Под покрывалом она кончиками пальцев провела по шраму на лодыжке. Будешь еще танцевать. И Сильфиду, и Одетту. Закрыв глаза, она видела светловолосого мальчишку, аккуратно придерживающего ее ступню. Его черты она теперь безотчетно искала в каждом лице. В прохожих на улице, в бесконечных очередях, в труппе. Искала и не находила. Я вернусь за тобой. Я даю тебе слово… Эти слова вспоминать было особенно больно, но забыть их не выходило. А однажды, с утра, когда они с Элькой собирались в театр, в коридоре раздался какой-то крик, потом бурное общежитское многоголосье, шум, возня. Анна вышла из комнаты. У общей кухни толпился народ. В кухне, опустившись на колени и обхватив себя руками, сидела Валентина Елохина, их преподаватель народного танца. Она сидела на полу и выла. Громко, отчаянно и страшно. Толпившиеся в кухне соседи боялись подойти. В классе почти никто никогда не слышал голоса Елохиной. У тихой и учтивой Валентины Леонтьевны не в ходу был крик. Все замечания — полушепотом, тактично и непременно на «вы». Сил не было смотреть на это. На столе рядом лежал распечатанный конверт, а поверх него скомканная похоронка. На сына. Пошатываясь, Анна вернулась в комнату. Господи, когда же это кончится? Сколько еще таких бумажек придет? Пусть все закончится, Господи! Так или иначе, но жизнь продолжалась. Анна танцевала в спектаклях, бегала по концертам для тружеников тыла, мерзла в сельских клубах, задыхалась в прокуренных гримерках. В середине апреля сорок пятого увидела на доске объявлений приказ о составе ближайшего «Озера»: Кормильцев — Зигфрид, Арсеньева — Одетта/Одиллия. Начали репетировать. С Одеттой все было ясно. Одиллия — совсем другое дело. Сама героиня была Анне чужда. Ее Одиллии не хватало азарта, женского коварства, лукавой улыбки, зазывного взгляда. Подлость была ей органически несвойственна. Соколовская мучилась с ней самым натуральным образом. — Ты не голубка, ты коршун! — орала она на репетициях, едва не срывая голос. — Что это за взгляд? Чего ты глазами причитаешь? Ты покорять должна! Обольщать! Вдоволь накричавшись и набегавшись по классу, Лиза садилась на стул и делала знак концертмейстеру. — Так, еще раз! С тура вращений. Движения стремительные, броские, властные! — перекрикивала фортепьяно Соколовская. — И нечего его жалеть, не стоят того мужики! — совсем разойдясь, заключала педагог. Нет. Не то это все. Не ее роль. Это сразу чувствуешь. Но, как говорится, не было бы счастья… После той памятной репетиции, когда она на негнущихся ногах шла переодеваться, Никита Кормильцев затащил ее в гримерку и стал целовать. Анна не отвечала, но и не отталкивала. Внутри все онемело. Поняла, что с места не может сдвинуться. А потом, вдруг услышала чей-то смех. Громкий, заливистый. Не сразу поняла, что это смеялась она сама, по щекам текли слезы. Растерянный Кормильцев отшатнулся от нее, как от чумной, и выскочил за дверь. Анна медленно сползла по стене на пол и зарыдала, а через мгновение в комнату влетела Елизавета. — Аня! Анечка! Ты слышала уже, милая?! Так она и встретила известие о победе. Заплаканная, на грязном полу гримерной. С тех самых пор с Одиллией проблем не возникало. Появляясь на сцене, предприимчивая дочка Ротбарда окидывала Зигфирида презрительно-снисходительным взглядом горящих глаз. Обольщала дурачка в адажио, позволяла любоваться собой во время соло, и добивала на общей коде игривой, обещающей улыбкой, заставляя малохольного принца принести все мыслимые клятвы. Спектакль отыграли феерический. Когда влетела за кулисы после третьего акта, ее буквально подхватила Соколовская. — Умница! Умница моя! — светилась Лиза. — Как нога? — Жить буду… — произнесла Анна, пытаясь отдышаться. — Беги быстро в директорскую, там фотограф приехал, щелкнись на пропуск. Самое время. — Куда я, такая? Елизавета стянула с себя шаль и протянула ее Анне. Анна наспех обернула голые плечи. Убор Одиллии с черными перьями откалывала, уже поднимаясь по лестнице. Фотография тогда получилась кошмарная — густо подведенные глаза, пурпурные губы. Матрешка размалеванная. Сдать ее на пропуск рука не поднялась. Пришлось скорым бегом переделывать в ближайшем ателье. После четвертого акта и поклонов, в кулисах ее обнимала Элька. — Ну, ты даешь, Арсеньева! Откуда что берется? — Куда что девается… — выдохнула в ответ Анна. Зигфрид-Кормильцев потом предпринял и еще одну попытку объясниться. Скрепя сердце, Анна согласилась выслушать. О танцевальном дуэте много написано, сказано, а еще больше придумано. Наверчено и мистики, и романтики. А на деле все просто — доверие. Больше ничего не нужно. Только доверять друг другу. Никита был хорошим партнером, с сильными и чуткими руками. О балерине всегда заботился. Они вместе работали еще с училища, знали наперед каждое движение друг друга. Это дорогого стоило. А иногда и вовсе было бесценно. В «Коппелии» один из партнеров на генеральной как-то, всего на секунду, «передержал» Элькину руку, потом отпустил. Она оступилась, получила вывих. Вся правая щиколотка — один сплошной синий отек. С Никитой такого не случалось. Никогда. Они были продолжением друг друга. Может поэтому Анна и не представляла, о какой любви тут говорить? — Я должен извиниться. Прости меня. Они сидели в пустом классе. Никита внимательно смотрел на нее, а Анна не решалась поднять глаза. Разговор этот хотелось быстрее закончить. — Ничего. Давай просто забудем об этом. Раз и навсегда. Не будем больше к этому возвращаться. Анна торопливо встала, но Никита схватил ее за руку. Он продолжал сидеть и поэтому теперь смотрел на нее снизу вверх. — Не могу я забыть. Я люблю тебя, Аня, — он стал целовать ее руку, легко касаясь губами тонких вздрагивающих пальцев. Анна закрыла глаза. Непрошеное воспоминание тут же возникло в сознании. — Йохан, — прошептала она почти неслышно. — Что? — Кормильцев недоуменно уставился на нее. В груди похолодело. Слышал или нет? А если слышал, то, что подумал? Анна опрометью выскочила из класса. Как добрела до общежития — тайна велика есть. Помнила только, как Элька ей открыла и изменилась в лице. — Ань, ты чего? Бледная, как нежить… случилось что? Случилось. Вот пойдет завтра ее Зигфрид в дирекцию и нашепчет, кому следует. Кровь стыла в жилах, стоило представить себя, стоящую перед комсомольским собранием. Нужно будет отвечать на вопросы. Почему позже всех вернулась в Москву? Где была полгода? Спуталась с врагом? Она будет молчать. Сказать ничего не сможет. А дальше что? Другой кабинет в другом ведомстве? Другие вопросы? Другие люди? Потом она сидела на кровати, прямо в пальто, а Элька растирала ладонями ее щеки. — Элечка, принеси воды, а… Элька метнулась на кухню, а через минуту явилась с чашкой. Анна сделала жадный глоток и скривилась. — Что это? — Что-что… пион! Пей без разговоров. Анна послушно проглотила содержимое чашки. Ночью мальчишка с голубыми глазами снова обнимал ее на берегу реки. Что бы ни случилось… я вернусь за тобой. Я даю тебе слово… Утром Элька едва ли не волоком тащила ее в театр. Великим было счастьем, что подруга не имела привычки лезть в душу. Элька Юнусова обладала удивительным, редким чувством такта, придерживаясь принципа, что человек делится ровно тем, чем считает нужным. С утра все кажется не таким ужасным. Эти слова она вспомнит по дороге. А может, и правда? В какой-то момент ей даже стало стыдно за свои мысли. Уж что-что, а подлецом Никита никогда не был. Натягивая в раздевалке трико, Анна все убеждала себя, что ничего страшного не случилось. На классе выкладывалась по полной программе, пытаясь прогнать тревогу физической работой. К концу занятий даже удалось поверить, что все не так уж плохо. Анна едва успела переодеться после душа, как прибежали из секретариата. Арсеньева — в директорскую. Сердце упало. Идти надо. На четвертый этаж шла, как под конвоем: впереди секретарша, сзади Соколовская, между ними она — очи долу. Снова взгляд Йоси с поднятыми бровями. — Анечка, неприятная история получается, — начинает Иосиф Григорьевич. Анна вжалась в кресло. Елизавета теребила кисточку своей шали. — Вы сейчас над «Раймондой» работаете? Она молча кивнула. — Дело в том, что партнера-то у вас нет. — Как нет? — Товарищ Кормильцев пожелал отправиться в Ленинград, — Иосиф выразительно посмотрел на нее, ожидая не то объяснений, не то причитаний, но в одном худрук не сомневался — причина столь спешного бегства Кормильцева сидела напротив него. Услышал — пронеслось у Анны в сознании. — Что же делать? — она совершенно искренне растерялась. — Как насчет Семнадского, он скоро возвращается из Новосибирска. — Мы никогда не работали вместе… — Все когда-то случается впервые, — отрезала Елизавета. — Спектакль на носу. Сережа Семнадский был на пять лет старше Анны. Ростом он выше Кормильцева, шире в плечах. Вместе они будут смотреться карикатурно. На сцене он будет не в трико и колете, а в доспехах де Бриена, она совсем потеряется. Но выбора, кажется, не было. Они с Соколовской работали над партией Раймонды и ждали со дня на день приезда Семнадского с гостевых выступлений. Разговоров о Кормильцеве все, как будто, избегали, но странное молчание, повисавшее при ее появлении в классе, чувствовалось кожей. Анна все гадала, когда перестанут здороваться, но этого не происходило. А потом, когда появился балагур Семнадский, многозначительные взгляды и шепотки за спиной и вовсе сошли на нет. — Ну, кого спасать? — весело изрек Сережа, появившись в дверях класса. — Меня! — неожиданно звонко отозвалась Анна. Семнадский рассмеялся. — Мое ж ты золото! Прям с поезда к тебе прибежал! Оказалось, что без Никиты мир не рухнул. Работалось с Семнадским легко. Исчезло напряжение, которое ясно ощущалось между ней и Кормильцевым все последние месяцы. В крепких, сильных руках Семнадского было надежно и уютно, а на сцене они, как ни странно, удивительным образом дополняли друг друга, создавая красивый дуэт бравого рыцаря де Бриена и нежной изящной красавицы Раймонды. Не было бы счастья… Произошел во время репетиций один занятный случай: после того, как Бриен одерживал победу над Абдерахманом, к нему кидалась испуганная Раймонда и замирала у него на груди. Анна, подбежав к своему рыцарю, провела в его объятиях лишний такт. Сергей чуть развернул ее от глаз репетитора и быстро поцеловал в висок. — Задумалась, Элечка? — шепнул он. Анна отпрянула и взглянула на Семнадского. Глаза горят, сердце колотится. Вот, оказывается, как? Интересно, Элька знает? Встав на пальцы, Анна тихо произнесла: — Сереж, я Анечка… Мы оба задумались… — Ну, что там за тайны? Мы бы тоже послушали, — крикнула Елизавета. Концертмейстер Галя хихикнула. Вышли на сцену, думая каждый о своем. Семнадский об Эльке, а Анна… Снова спектакли. Снова концерты. Снова классы. Примерки. Прогоны. Суета сует. И в этой бесконечной суете приказ о составе группы участников фестиваля молодежи. В Берлине. Нет, она ничего не ждала. Чего было ждать? Но где-то на краю сознания робко билась мысль: а вдруг? То, что Йохана может не быть в живых, она решительно отвергала. Анна твердо знала, что это она бы почувствовала. И вот, она стоит в душевой одной из самых дешевых гостиниц Берлина и пытается собраться с мыслями. Разве не об этом она думала с тех пор, как объявили список участников фестиваля? Разве не эту мысль она гнала от себя по ночам, боясь даже представить, что подобное возможно? Разве не стискивала много раз во сне онемевшими пальцами солдатскую куртку, а потом, просыпаясь посреди ночи, больше не могла уснуть до утра? Анна не помнила, сколько времени прошло, прежде чем она снова решилась взглянуть на тетрадный листок и убедиться, что все происходящее ей не снится. Взяв себя в руки, она стянула платье и встала под еле теплую воду. Сейчас нужно просто привести себя в порядок. Главное — не думать. Не думать о том, что мальчишка с детской улыбкой сейчас здесь. Он в этом же здании. Между ними были годы, километры, бессонные ночи, воспоминания, а сейчас между ними всего два лестничных пролета. Эта мысль была настолько невероятна, что не было сил даже ее осознать. Как она выйдет из номера? Если услышит живущий через стенку соглядатай? Скажет, что идет к девчонкам из кордебалета? За ней увяжется… Рассказать Эльке? Ни в коем случае! Придет же такое в голову! Им еще повезло, ни у нее, ни у Эльки «пятен на биографии» не было, а вот у Тани Островской в тридцать седьмом арестовали отца. Через неделю — мать. Вот уж отыгрался на ней страж в штатском. Подарки из рук выхватывал, букеты по лепесточку перетряхивал, куда бы ни шла — вырастал из-под земли немой тенью. Анне было жаль ее до слез. Лучше бы уж вовсе не выпускали, чем так издеваться, но… Таня была уникальна. Истинная классическая прима. Линии, пропорции — все идеально. Словно самой природой она задумывалась, чтобы исполнять на сцене фокинского «Лебедя». Исключительно воспитанный и интеллигентный человек, в конце концов, Таня сорвалась. Когда персональный блюститель перед спектаклем отправился за ней к туалету, Островская, распахнув дверь, замерла на пороге, отступила назад и простерла руку в балетном жесте, каким обычно зовут на поклоны, приглашая чекиста в кабинку, занять место подле нее. Нужно было видеть, как товарищ в штатском переменился в лице. Аж скулы побелели от злости. Дождавшись, пока Элька уляжется, Анна надела платье, нашмыгнула туфли и вышла из номера. Ноги не слушались. Даже перед своей премьерой она так не волновалась. Нужно было подняться на третий этаж. Два лестничных пролета. Всего два лестничных пролета… Триста двадцать седьмой номер. Это середина коридора. Анна протянула руку к дверной ручке и замерла… подбородок задрожал. Нужно просто войти. Все. Она открыла дверь и решительно шагнула в номер… Он стоял и смотрел в окно. Спиной к ней. Обернулся лишь на шум захлопнувшейся двери… Мальчишка с детской улыбкой. Совсем такой же, только с крошечными морщинками у глаз. В немом крике Анна приоткрыла рот, но не издала ни звука. Земля из-под ног уплывала. Она закрыла лицо руками и только по звуку поняла, что Йохан бросился к ней. Он оказался рядом очень вовремя, успев подхватить ее, оседающую на пол. — Думала, никогда больше… думала, больше никогда… никогда… никогда…- шептала она, вцепившись пальцами в его плечи.