Я не боюсь

Взяв ее на руки, Йохан присел вместе с ней на диван. Прижимал к себе, гладил по волосам, как тогда, восемь лет назад, целовал ее губы, щеки, глаза. Она не изменилась совершенно… девчонка… маленькая… хрупкая… испуганная… Смотрел бы и смотрел на нее всю жизнь, и большего счастья не нужно. Анна плакала, причитая то по-немецки, то по-русски. — Ну, почему все так?.. Почему? — говорила она, крепко его обнимая. — Чшш… Тише, милая… Все хорошо… Теперь все хорошо… — твердил он, скорее для себя, чем для нее. Зарывшись носом в ее волосы, Йохан вдруг понял, что это чистая правда. Теперь все хорошо. Просто нужно, чтобы она была рядом. Всегда. Вот и все. Взяв в свои ладони обе ее руки, Йохан посмотрел ей в глаза. — Ты выйдешь за меня? Она растерянно взглянула на него. — Каким образом? — произнесла Анна еле слышно. Йохан улыбнулся. — Принято отвечать «да» или «нет»… Что положено чувствовать, когда принимаешь предложение любимого человека? Счастье? Восторг? Радость? Страх. Страх абсолютный и безусловный. Что будет теперь с ними обоими? Анна гладила его по щеке, заглядывала в глаза, обнимала и не понимала, что делать дальше? У нее мало времени. Через час она выйдет из номера, спустится на два пролета вниз и больше никогда его не увидит. Или увидит? Когда? Через пять… десять…пятнадцать лет? Мысль эта казалась невыносимой. Она прилетит в Москву, и, каждую свободную минуту, будет возвращаться сознанием в этот берлинский вечер. Вскоре воспоминание померкнет. Изотрется в памяти. Потеряет свою остроту. Она будет до боли зажмуриваться, чтобы вновь представить себе голубые глаза, крохотные морщинки в уголках век, тонкие губы. Вспоминать голос. Он сейчас здесь. Рядом. Такой близкий — протяни руку. Анна приподнялась и поцеловала его. — Буду считать это согласием, — тихо произнес Йохан. — Послушай, Анна, — он сильнее сжал ее руки, — когда ты будешь в номере одна? — В четверг… с утра у Эльки репетиция… — Мне нужно твое фото. Господи, откуда? Где она сейчас его возьмет? Тут Анне вспомнилась та кошмарная фотография после «Озера». Она ее запихнула в кошелек и, кажется, так и не вытащила. Или все же… Бесшумно пробравшись обратно в свой номер, она достала из сумки свой кошелек и вытряхнула его содержимое на кровать. Элька заворочалась. Стараясь быть как можно тише, Анна извлекла из маленького кожаного кармашка помятую фотографию и снова выскользнула из номера. Йохан, не глядя, спрятал фото во внутренний карман пиджака и снова обнял ее. — Ничего не бойся, милая, — он взял ее за плечи и взглянул ей в глаза. — Сейчас вернешься и ляжешь спать. Попробуй отдохнуть и ни о чем не думать, хорошо? Главное — не бойся. Все будет хорошо, я обещаю тебе. — Я не боюсь, — дрожащими губами произнесла Анна. В тот момент сказанное было правдой. Все происходящее казалось настолько невообразимым, что испугаться просто не получалось. Это невозможно. Прямо по Чехову: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». — Я люблю тебя, — произнес он, словно прощаясь. Анне вспомнился сорок третий год. Мальчишка в солдатской форме, обнимающий ее на берегу реки, говорящий слова, которым ни она, ни он не верили. К горлу подступил ком, по щекам побежали слезы. — Йохан, не бросай меня… Он снова взглянул на нее. Голубые глаза сверкнули стальным блеском. — Никогда. Не помня себя, Анна вышла из номера. Между этажами она на минуту остановилась и привалилась к стене. Ноги не слушались. Позже, оказавшись в своем номере, она тяжело опустилась на кровать. Казалось, что за эти несколько часов она постарела лет на тридцать, каждое движение давалось с неимоверным трудом. Стянув платье и туфли, Анна укрылась одеялом и попыталась уснуть. Вернулась из театра она с единственной мечтой — добраться до подушки, теперь же сон как рукой сняло. Сердце не успокаивалось то ли от радости, то ли от тревоги. А скорее, от всего вместе. Она обещала ни о чем не думать, а как было не думать? Что она делает? Что это? Предательство? Разве полюбить — предательство? А что, если не получится? Если ничего не выйдет?