Я не боюсь

— Как тебе Эмми? — спросил за ужином Йохан. — Она такая… — Анна задумалась, — весенняя… — Интересное определение. Бойкая болтливая девчонка напоминала Анне резвый весенний ручеек. — Почему Вальц бросил ее здесь? — Бросил? — удивился Йохан. — Нужно было отвезти ее в Берлин и запереть в четырех стенах, чтобы она там с ума сошла к концу первой же недели? Здесь ей лучше, тут ее семья. — Ей лучше там, где он рядом. В ее словах слышался укор. Вальцу или ему самому? Кённиг отложил нож и вилку и внимательно посмотрел на жену. Она не ела и мыслями была где-то далеко. — А Хильда где? — спросил он как можно непринужденнее. Анна вынырнула из своих мыслей и бросила взгляд на пустующее место. — Хильда предпочитает ужинать раньше, — тихо ответила она и встала из-за стола. — Йохан, — словно спохватившись, произнесла Анна, — я позвала Эмми в гости. Мне, разумеется, нужно было спросить, но… — Конечно, пусть заходит, — спешно перебил он, — вам обеим будет веселее. Эмми появилась на пороге через два дня. — Вот, — она протянула Анне обернутый полотенцем кулек. — Что это? — спросила девушка, принимая сверток из ее рук. — Ванильный кекс. — Чудесно. Проходи, будем пить чай. Анна отвела ее не в столовую, а на кухню, по старой домашней привычке. Поняла она, что что-то сделала не так, лишь когда увидела Эмми застывшую в дверях. За маленьким столиком, на котором Анне расставляла чашки, сидела Имма. Кухарка и фрау Вальц встретились глазами, а Анна со стороны наблюдала за этой немой сценой. Тут Имма встала и пробормотала, что нужно пойти проведать Хильду. — Нет, сидите, — неожиданно резко бросила Анна. — Что такое Эмми? Девчонка похлопала кукольными глазами с пушистыми ресницами. — Н-нет, ничего… Надо отдать ей должное, Эмми быстро пришла в себя. Она решительно прошла и заняла место напротив Иммы. Неловкость первых минут быстро рассеялась за непринужденной беседой. — Устала, — хныкала Эмми, — мутит все время. — Сейчас, — Имма встала из-за стола, быстро навела воды с лимоном и поставила стакан перед фрау Вальц. — Вот. Меня только это и спасало. Эмми пила подкисленную воду мелкими глотками. — Имма, у вас есть дети? — спросила Анна. — Был сын, — вздохнула кухарка, — умер от тифа, и месяца не прожил. За столом все разом замолчали. — Мне страшно, — Эмми поджала пухлые губки. Казалось, она вот-вот заплачет. — Ну, что вы, фрау, чего бояться, — Имма положила руку ей на плечо. — Будет здоровый крепкий малыш. — Правда, — наивно спросила Эмми. — Конечно, — добродушно улыбнулась кухарка. — О, Энн, — вдруг обернулась Вальц, — а ты… Еще нет? От ее простодушной бестактности Анна на мгновение смешалась. — Нет. — Жаль… Все трое рассмеялись. Тут Анна почувствовала пробежавший по спине холодок. Повинуясь предчувствию, она обернулась и увидела в дверях Хильду. Странно, что никто не услышал стука колесиков по паркету. Никто, кроме Анны, ее не заметил. Старуха молча наблюдала за ними. В ее взгляде совсем не читалось ненависти, как казалось Анне сначала, скорее брезгливость. Давно она тут? Встретившись с Анной глазами, Хильда довольно ловко развернула свое кресло и скрылась из виду. Когда они вместе с Эмми брели по садовой дорожке, Вальц вдруг попросила: — Только не говори Дитриху, что мы пили чай вместе с Иммой. Эта просьба Анну не удивила. Паркетный герой был о себе слишком высокого мнения, чтобы садиться за один стол с обслугой. Анна пообещала молчать, хотя и не имела представления, где могла бы поведать Дитриху Вальцу эту страшную тайну. Судя по всему, в Мюнхене он был редким гостем. Вообще, в разговоре с Эмми, слух то и дело выхватывал фразы вроде «Дитрих сказал», «Дитрих велел», «Дитрих решил». Для Эмми он был не просто любимым мужем, он был первым после бога. То, что Дитриха можно ослушаться, или, того хуже, иметь свое мнение, было за гранью ее понимания. С ее слов, Анна поняла, что из-за ранения Эрих больше не может выполнять тяжелую физическую работу и перебивается случайными заработками. Он все мечтает купить небольшой фургон и устроиться водителем на продовольственную базу, но пока это очень смелые мечты. Из этого следовал вывод, что все семейство еще и материально зависит от Вальца. Эмми стала неким божьим благословением, маленьким светлячком. Рядом с ней рассеивались темные мысли. Утихала тревога, уходила тоска. — Кем ты была до того, как приехала сюда? Вальц сидела на покрывале, расстеленном Анной на лужайке перед домом, пока сама Анна рыхлила крошечной лопаткой землю под азалиями. — Балериной. Глаза Эмми загорелись. — Боже, как же ты теперь? Бедняжка. Ты же, наверное, с ума тут сходишь. Это вот сюда-то? Со сцены? «Вот сюда-то» - в тихий мюнхенский пригород. Анне вспомнились дроги, разрытые танковыми гусеницами, десять домишек на берегу реки, три года, проведенные в отчаянии и неизвестности. За все это время, Эмми была первым человеком, проявившим искреннее участие и понимание. Удивительным было для Анны то, что Эмми, как будто бы, никто не воспринимал всерьез, считая ее недалекой и излишне назойливой, но Анне она казалась единственным до конца честным человеком. — А ты что делала? Она спешно отмахнулась. — Была стенографисткой в канцелярии. Та еще работка. Расскажи лучше про балет! — Эмми уселась удобнее, подперев щеку рукой. Анна рассказывала о содержании самых известных классических постановок, о партиях, которые исполняла, о педагогах, о классах, о том, как ее уронили на первом дуэте, и она едва не сломала ключицу. Эмми слушала, открыв рот, ее настолько тронула трагедия обманутого Зигфрида, что к концу разговора она твердо решила, что назовет этим именем сына, если, разумеется, родится сын. Что интересно, об Одетте впечатлительная девушка и словом не обмолвилась. Вот ведь, причуды восприятия. Бросившаяся со скалы принцесса не в счет, а ветреного мальчишку жалко? В голове все более настойчиво вертелась мысль: Дитрих Вальц был далеко не глупым человеком, и вот, он выбирает не какую-нибудь аристократку, которая сопровождала бы его на приемах, не надменною фрау, с которой по вечерам обсуждал бы Шпенглера, а девчонку-секретаршу, заглядывающую ему в рот. Поддался слабости? Потянулся к свету? А потом? Наигрался? Устал от простоты естественности? — Как же ты встретила Йохана? — неожиданно спросила Эмми. Анна отложила лопатку. В самом деле, как? Что говорить? Но тут Эмми осеклась. Все, что она знала об Анне, было окутано ореолом тайны. И это ее, как будто, восхищало. Хотелось, конечно, по возможности, выведать как можно больше, но, видимо, всесильный Дитрих велел с лишними вопросами не лезть. — Понимаю, — важным шепотом сообщила Эмми. — Об этом нельзя говорить. Анна прикусила щеку, чтобы не рассмеяться и ненароком не обидеть маленького светлячка. В те дни, когда Эмми не приходила, все шло по неизменному плану: проводить Йохана в университет, почитать, помочь Имме с обедом и ужином. Нельзя в лавку, нельзя выходить за ворота, нельзя гулять по городу. Можно ждать возвращения мужа. С недавних пор Анна снова начала заниматься партерной гимнастикой. Глупая затея, учитывая будущее, которое пророчил Дитрих Вальц. Да и нет ни пуантов, ни купальника, а мышцы, отвыкшие от нагрузок, словно чужие, но это, как и в сорок третьем, придавало смысл теперешнему существованию растения. Однажды, протирая пыль в гостиной, Анна присела за рояль. Огромный лакированный черный инструмент завораживал своей значительной монументальностью и элегантностью. «Steingraeber & Söhne» сообщали золотые буквы над клавишами. Пальцы сами легли на клавиатуру, и в мгновение комнату наполнили волшебные звуки «Баркаролы» Чайковского. Музыка лилась и уносила в прохладное венецианское утро, с бликами первых лучей солнца на тихой воде, с маленькими изящными лодочками, загорелыми подтянутыми гребцами. Анна почти ощутила принесенные ветром крохотные капельки воды на лице. А потом в июньское прохладное утро ворвался жгучий пронизывающий холод, даже пальцы оледенели. — Это рояль моего сына, — надтреснутым голосом сообщила Хильда Кённиг. Ее кресло стояло прямо под аркой, отделяющей гостиную от коридора. Старуха застучала колесиками и скоро оказалась в центре комнаты. Трудно было понять, какие эмоции она испытывает. Казалось, что сухое морщинистое лицо словно окаменело. — Простите, мне нужно было спросить, — Анна виновато опустила голову. Все личные вещи Вальтера Кённига носили статус реликвии. Это относилось к пепельницам, портретам, книгам. А тут… Анна развернулась, чтобы встать, но Хильда ее опередила. — Сиди, — властно скомандовала старуха. — Ты знаешь Шуберта? «Серенаду» знаешь? — Знаю, — быстро ответила Анна. — Играй. Анна заиграла и даже стала тихонько напевать, чтобы отвлечься от сверлящих спину темных глаз. Песнь моя летит с мольбою Тихо в час ночной. В рощу легкою стопою Ты приди, друг мой. При луне шумят уныло Листья в поздний час, И никто, о друг мой милый, Не услышит нас. Шубертовские фортепьянные колокольчики завораживали своей красотой. Слышишь, в роще зазвучали Песни соловья, Звуки их полны печали, Молят за меня. В них понятно все томленье, Вся тоска любви, И наводят умиленье На душу они, Дай же доступ их призванью Ты душе своей И на тайное свиданье Ты приди скорей!1 В словах не было ничего особенно трагичного. Шуберт задумал свою красивую и лиричную серенаду неспешной, проникнутой надеждой, предвкушением встречи, но почему-то она всегда наполняла душу Анны невыразимой тоской. В Большом, слушая в кулисах миниатюрную Иру Масленникову, Анна всегда тихо плакала. Как только умолкли последние аккорды, Хильда тихо сказала: — Не глотай окончания… ra-usc-hen… нужно произносить четче… Анне показалось, что голос старухи едва заметно дрожал. Она подняла глаза и увидела, что по ее щеке скатывается слеза. — Хильда, — спохватилась девушка, — ну, что вы. Сейчас я принесу вам воды. Анна вернулась с кухни со стаканом и протянула его Хильде. Та сделала глоток и на мгновение закрыла глаза. — Селма всегда пела ее мальчикам на ночь, — сказала она, словно ни к кому не обращаясь. — Вальтер говорил, что это серенада, а не колыбельная. А она отвечала, что дети только под нее засыпают. Анна присела рядом с креслом и слегка сжала старухину руку. Весь следующий день, с самого утра, Имма жаловалась на больную спину. Потирая поясницу, женщина таскалась по кухне и причитала. — Имма, идите к себе, с обедом я сама справлюсь. — Ну, как же это… А с хозяйкой как? — И с хозяйкой что-нибудь придумаем. Упрашивать Имму не пришлось. Кухарка побрела в свою комнату, неловко переваливаясь. Имма не имела обыкновения отлынивать от работы, стало быть, терпеть действительно нет сил. Коротко постучав, Анна дождалась, пока старуха не отзовется. — Да, — послышалось из-за двери. Анна открыла дверь и замерла на пороге. В комнате стояла крепкая смесь запаха сердечных капель и старых залежавшихся вещей. Все стены сплошь были увешаны портретами, старинными дагерротипами, и фотографиями уже последних лет. Мужчины во фраках, женщины в кружевных платьях в пол, офицеры Первой мировой. Вальтер Кённиг в парадной форме, совсем мальчишка, его Селма подле, положила руку ему на плечо. Молодые солдаты Йохан и Штефан, в серой форме Вермахта. А прямо напротив двери огромный портрет маслом. Девушка, совсем еще юная, но с цепким, пронзающим взглядом. Стальные серые глаза, казалось, видят самую суть человека, его мысли, даже то, чего он и сам о себе не знает. Она стоит, гордо расправив плечи, по которым струятся тяжелые светлые локоны. В ней совсем не было изящной хрупкости, так свойственной юности. Все в ней крепкое и практичное. Высокая полная грудь, крутые бедра. Идеальная будущая мать большого семейства. Одного взгляда на этот портрет было достаточно для того, чтобы стало ясно — Анна ни минуты не ошибалась относительно прошлого старухи. Картина встречала посетителя, недвусмысленно и безапелляционно давая понять, кто здесь хозяйка. — Ты? — Хильда удивленно вскинула брови. — Имма приболела. Поэтому я. — Что это значит? Что еще такое с этой бабой? — Хильда, мы справимся. Анна пыталась придать уверенности голосу и, по возможности, воздержаться от любых эмоций. Кто знает, как она на них отреагирует. — Мне не нужна твоя помощь, — решительно заявила она. — Вам нужна помощь, — парировала Анна, — не все ли равно, чья она будет? Я такой же человек. Анна подошла к ее постели. — Давайте, Хильда, помогите мне, обопритесь на мою руку. Кряхтя, старуха сползла ближе к краю кровати, и Анна довольно ловко усадила ее в кресло. Наметанным глазом она взглянула на постельное белье — чистое, можно перестелить завтра. Анна помогла ей умыться, расчесала волосы, собрала в аккуратный узел. В ванной Хильда растерянно взглянула на нее. — Что бы ты чувствовала, если бы невеста внука усаживала тебя на горшок? — Я бы чувствовала, что достойно воспитала сына, — произнесла Анна и вышла. Когда с утренним туалетом было покончено, Анна раскрыла огромный платяной шкаф, в котором по цветам были развешены плотные габардиновые юбки и жакеты. — Ну, что сегодня? — ободряюще спросила Анна. Хильда потянула за подол темно-зеленого костюма. Через минут десять глава семейства Кённиг была готова завтракать. Не задавая вопросов, Анна отвезла кресло в столовую, а в комнате настежь распахнула оба огромных окна. Все это время старуха хранила молчание. — Вы предпочитаете чай или кофе? — поинтересовалась Анна и тут же вспомнила многочисленные флакончики капель на туалетном столике. — Да, кофе, пожалуй, не стоит. Анна накрыла на стол, поставила перед Хильдой чашку с чаем, джем, паштет и хлеб, а сама отправилась в кухню. — Куда это ты? — окликнула старуха. — Мы обычно завтракаем за маленьким столом, — растерянно ответила Анна. — Вы? И Йохан? Удивленная Хильда не прокомментировала, как быстро низводит потомственного Кённига до плебеев общение с неподобающим обществом, но, совершенно очевидно, мысли на этот счет у нее имелись. Йохан действительно в последнее время перебрался из столовой на кухню, это произошло совершенно естественно, само собой. Там они могли сидеть ближе друг к другу. Анне казалось, что тут уютнее, а он не возражал. — Хозяйка дома не должна есть на кухне, — твердо произнесла Хильда. — Я не хозяйка дома, — ответила Анна и заметила, что эти слова пришлись старухе по душе. Хвала Господу, свое место девчонка явственно осознает. — Останься, — властно бросила старуха. Это была не просьба, а самый настоящий приказ. С каждой минутой она все больше входила в прежнюю роль главы семейства, забыв, что еще полчаса назад сидела перед этой девчонкой в одной ночной рубашке, с растрепанными космами. Анна налила себе кофе и села напротив, отщипывая крохотные кусочки хлеба. Хильда не сводила с нее глаз. Под этим взглядом не то, что кусок в горло не лез, глоток воды было не сделать. После завтрака Хильда, вопреки обыкновению, не скрылась в своей комнате, а осталась в гостиной с толстым томом Клейста. Как следовало это расценивать? Это был ее дом. Она имела на это право. Но, находиться со старухой в одной комнате было невыносимо, а подняться и уйти наверх — невежливо. — Хильда, я пойду, займусь обедом, — сказала Анна и отправилась на кухню. На большом блюде рядом с плитой лежал приготовленный Иммой еще с утра вымытый цыпленок. Разделав тушку, Анна поставила воду на огонь. Из субтильного куренка получился удивительно насыщенный бульон. Домашняя работа всегда помогала. Отвлекала от мысленной рутины. Несколько дней назад Имма принесла с рынка совсем молодую свежую капусту. Анна свернула сочный зеленый лист, сунула край в солонку и с аппетитом откусила. Так или иначе, но выходило, что этой старухе она должна быть благодарна. Без нее не было бы того, в чьих руках она засыпала каждую ночь, чье лицо так долго безуспешно искала на московских улицах. Да и что бы она сама сделала на ее месте? Обрадовалась бы? Хильда пыталась принять ее, как выбор единственного оставшегося в живых близкого человека. Успешно ли, нет — другой вопрос. Это все Анна понимала разумом, но ничего не могла с собой поделать. От взгляда стальных глаз хотелось не просто сбежать на второй этаж, а отгородиться свинцовым щитом. Как-то в театре случилось, что Соколовская приболела, и класс вел другой репетитор — Рогов, невзлюбивший Анну с первого дня в труппе. В этой неприязни было что-то иррациональное. Никаких объективных причин для их конфликта не существовало, но на классе он ее просто изводил. — Арсеньева — в центр, — командовал он тем же тоном, каким Хильда Кённиг просила ее остаться в столовой час назад. — Tours lents, прошу. Анна медленно поворачивалась. — Battements releves lents. Медленнее. Подберите и бедро, и кисти. Рогов не кричал, не размахивал руками, как Елизавета, не цеплялся к мелочам. Он просто стоял рядом с концертмейстером и смотрел. Под этим взглядом, натягиваясь струной, Анна не слышала музыки, путалась в ногах, забывала очередность жестов и поз. Заканчивалась эта пытка, когда всем в классе начинало казаться, что перед ними не прима, блестяще станцевавшая «Жар-птицу» три дня назад, а ученица первого курса, к тому же, самая бездарная. Натешившись вволю, Рогов позволял ей вернуться к станку и, с чувством выполненного долга, продолжал занятие. — Да, что с тобой такое, — удивлялась Элька после репетиций, — на пальцах еле стояла. Ты нарочно что ли? Наверное, именно так и казалось со стороны. Как еще объяснить, что балерина, вчера справлявшаяся со сложнейшими партерными и воздушными поддержками, сегодня едва двигается? Феномен этот Анна так и не разгадала, но едкое ощущение собственной беспомощности запомнила навсегда. Задумавшись, она даже не заметила, как порезала палец. Рогов, находившийся сейчас бог знает на каком расстоянии, все равно умудрялся приносить неприятности. — Будь любезна, закрой окна, — прозвучало у нее за спиной. Хильда появилась в дверях. Она окинула кухню высокомерным взглядом. — Что это? — удивленно спросила старуха, — капустный суп, как у французишек? — Нет, — ответила Анна и добавила, как ей показалось, с некоторым вызовом, — щи, как у русских. Хильда подкатилась на своем кресле к плите, взяв ложку, зачерпнула кипящий суп прямо из кастрюли. — Аккуратнее, обожжетесь, — предостерегла девушка. Кённиг не обратила на нее внимание. — Вкусно, — как-то задумчиво произнесла она. От напряжения и неловкости, преследовавших весь день, Анна вдруг рассмеялась. Зажимая порезанный палец полотенцем, она смотрела на надменную старуху, которая просто проголодалась, и, надо полагать, сама устала от необходимости держать лицо. — Хи-и-ильда, — протянула она, — пойдемте за стол. За тот, который для хозяйки дома. — Ну, посмейся… — беззлобно произнесла Хильда, — посмейся над старухой, раз смешно. Анна примирительно положила руки ей на плечи. — Давайте обедать, пора уже. В тот день все было не так. Йохан тоже появился дома раньше обычного. Заметив в столовой Хильду и Анну, он довольно улыбнулся. — Обе любимые женщины за одним столом… Хильда Кённиг раздраженно фыркнула. — Где здесь женщины, родной? Тут только старуха и девчонка. — Моя любимая старуха и моя любимая девчонка, — он поцеловал Хильду в макушку, а Анну притянул к себе. Впервые в просторной столовой собралось некое подобие семьи, и даже завязалась какая-то беседа.