Я не боюсь

Доктор, пришедший на следующий день, выписал разогревающую мазь и велел Имме дня три лежать в постели. Это значило, что Хильде Кённиг придется находиться в обществе Анны, как минимум, до конца недели. С утра девушка принесла Имме завтрак и поставила на столик у кровати. — Ну, как вы себя чувствуете? Кряхтя и охая, кухарка присела на постели, подоткнув под спину подушку. — Вроде отпускает, — ответила женщина, — а вот тут, — она дотронулась до правой лопатки, — все ноет и ноет, руку поднять не могу. Как там фрау Хильда? Анна вздохнула. — Бодра и свежа. Обе рассмеялись. — Вот вам радость-то, фрау Анна — за старухами ходить, — добродушно произнесла Имма. — Наверное, на роду написано, — она вспомнила, как почти десять лет назад приехала в деревушку под Белгородом и бабулю, соседку Лиду. Сердце сжалось. — Я зайду еще, — быстро бросила Анна. Анна мыла посуду, когда услышала стук колесиков кресла. — Детка, — послышался за спиной властный надтреснутый голос. — Может, поиграешь мне после? — Конечно, — Анна растерянно обернулась, — у вас где-нибудь есть ноты, Хильда? Старуха поменялась в лице. — В кабинете Вальтера. Ключ от кабинета Вальтера Кённига всегда лежал в кармашке кресла Хильды и оберегался не хуже, чем копье Лонгина. Святая святых всего дома оказалась маленькой угловой комнатой на первом этаже. По всему было видно, что Вальтер Кённиг не придавал излишнего значения помпезности, предпочитая удобство и практичность. Хотя, выбор этот имел, очевидно, и еще одну причину — из окон угловой комнаты открывался роскошный вид на сад. В комнате было прибрано, в маленьком камине лежали свежие угли, словно топили его пару дней назад. Создавалась иллюзия того, что владелец недавно встал из-за стола и сейчас вернется сюда с чашкой кофе. На нижних полках большого книжного шкафа отыскалась роскошная нотная библиотека, едва ли не со всей мировой классикой. Ни Бах, ни Сибелиус, ни Вивальди не удивляли, а вот найти тут Лядова было неожиданно. Все это время, пока Анна, стоя на коленях, бегала глазами по корешкам, Хильда как-то тревожно озиралась по сторонам, словно боялась быть застигнутой на месте преступления. — Хильда, вы хотите порадоваться или погрустить? — спросила девушка, чтобы как-то ее отвлечь от беспокойных мыслей. Она обернулась и взглянула на Анну так, словно только что ее заметила. — Помечтать, — неожиданно произнесла старуха и попыталась улыбнуться. Анне самой хотелось помечтать. Потому и вытащила тетрадь с фортепьянными произведениями Шопена. Поэтичный романтик подходил для этого лучше, чем кто-либо. Играя один ажурный вальс за другим, легко порхая пальцами по клавишам, Анна переносилась в полуголодный сорок четвертый, когда вот так же легко с Элькой порхали они по выстуженному залу, а потом и по сцене. Тот спектакль, первый после долгого отсутствия, после тишины и неизвестности, стал для Анны целительным. Врачующим душу. Дарящим надежду. И не для нее одной. Она видела лица зрителей. Людей, оставшихся в голодном городе. У них, озабоченных лишь тем, как прожить следующий день и чем накормить детей, на короткий миг появлялась иллюзия обычной мирной жизни. Переносясь в воображаемый мир поэта, казалось, что ужас, творившийся вокруг, отступал. Инструмент Вальтера Кённига был живым, очень чутко улавливающим настроение пианиста. Он словно сам замолчал, когда почувствовал, что ни одной живой ноты больше не будет. К горлу подступил комок, и Анна убрала руки от клавиатуры. Хильда, смотревшая все это время в окно с какой-то блаженной полуулыбкой, вдруг обернулась. — Ты что, детка? Она подкатилась ближе. Анна быстро отвернулась. — А ну, взгляни на меня, — потребовала старуха. Потом сжала Анину руку. Пришлось повернуться. — Вот как? — заключила Хильда, увидевшая ее заблестевшие глаза. — Значит, сегодня твоя очередь реветь? Анна вздохнула. — Знаете, Хильда, давайте лучше пройдемся, — примирительно сказала она. — Я уж и забыла, когда последний раз была на улице. — Вот и напрасно. Анна принесла со второго этажа шерстяной плед и укутала ноги старухи. Скатив кресло по пологому пандусу, Анна побрела с ней по каменной садовой дорожке. Мимо клумб с азалиями и астрами, мимо кустов малины. Остановившись у огромной разросшейся сирени, Анна присела на скамейку и устроила кресло так, чтобы Хильде были видны и кустики еще не отцветших цинний и маленький садовый прудик. Сама же Хильда исподволь изучала руки девчонки. Красивые, изящные, с тонкими аккуратными пальчиками. Этими руками девчонка рыхлила землю, чистила овощи, перешивала платья, мыла окна, а они не грубели, не трескались. Невольно Хильда бросила взгляд на свои руки, сложенные на коленях, с высушенной старостью кожей и огрубевшими костяшками суставов. На левой — кольцо с почти черными крупными сапфирами и россыпью бриллиантов между ними, подарок покойного Гилберта, теперь его и не снять. Старость. Никуда ее не денешь. Правда, таких ручек и по молодости у нее не было. Девчонка была похожа на Весталку Монти. Хрупкая, грациозная, без единой кровинки в лице, словно мраморная. — Детка, кто твои родители? — обернувшись, спросила Хильда. Она по пути сорвала цветок календулы и теперь отрывала от него по лепесточку, перетирая их между пальцами. — Отец был химиком, — ответила она, — все говорил, что за химией будущее. Он приехал в Москву поступать в Химический техникум. Учился, работал. Ему, как молодому специалисту, дали комнату в доме на Большой Садовой. Там и встретил маму. До революции ее семье принадлежала вся огромная десятикомнатная квартира. А после там жили токари, ткачихи, монтеры, водители трамваев и отец — Дмитрий Захарович Арсеньев. Маме оставили одну комнату. Там она рисовала. Она была художницей. Безумно любила пейзажи. Рисовала заснеженные московские площади, дворы на Люсиновской улице, акварели на Чистых прудах. Но тому времени это было не нужно. Тогда были в почете плакаты и лозунги, а этого она не умела. Отец рассказывал, что постучал в ее комнату, спросить мыла и увидел девчонку совсем рядом с мольбертом, закутанную старой шалью чуть не по глаза, согревающую между ладонями тюбик с краской. Вот как получалось — новая власть все отняла у моей матери и все дала моему отцу. Девчонка на миг замолчала, потом продолжила. — Маме вообще тяжело давалась та жизнь — на базаре торговаться не умела, в очередях стоять, расталкивать всех локтями, не умела, где дров достать не знала. Отец говорил, что менее практичного человека на свете просто не существует. Он-то знал, как заполучить паек с чаем, рыбой, спичками, маслом, даже десятью фунтами мяса. Ездил в родную деревню под Белгородом, оттуда вез огурцы, говядину, крупу. Он все гордился, что я в него, когда узнал, что я хочу танцевать, расстроился безумно. До сих пор вижу его перед собой: лицо потемнело, плечи упали, словно на десять лет постарел. Сказал тогда: «вот и пятно на солнце». Не понимал, как такое возможно? Что это вообще за профессия? А мама обрадовалась. Говорила, что это прекрасно. Она меня даже как-то нарисовала. У станка, в хитоне. Помню, как тяжело было часами стоять в одной позе, руки и ноги немели. О родителях мамы в доме не говорили, словно их и не было никогда. Сирота. Все. Тут она снова притихла и опустила глаза. — Потом их не стало. Обоих разом. Я до самых похорон не верила, что это правда. Как такое возможно? Что же мне теперь делать? Лет мне было мало, может, поэтому и пережила. Сейчас бы с ума сошла. Стою на экзерсисе, а сама ничего не вижу, не слышу… А потом… Уж не знаю как, но пришло осознание, что именно в этом сейчас мое спасение. В танце. В классе. Приходила в зал, и весь мир переставал существовать. Помню, как педагог говорила: «Уймись, Арсеньева. Тебе на сцену не завтра…» А была бы моя воля, я бы из класса не выходила. Откуда только силы брались? Девчонка замолчала. Потом присела рядом с креслом, чтобы плотнее укутать ноги Хильды. И вдруг, положила голову ей на колени. Отчего-то Хильда не удивилась. Она стала гладить девчонку по голове. По темно-русым, почти черным волосам. — Детка, по чему ты тоскуешь? — Сразу и не скажешь… Наверное, больше всего по театру. — А ты роди малыша, как твоя пустоголовая Вальц. Девчонка подняла голову и в упор уставилась на нее. — Ну, что смотришь? Не знаешь, как делается? Анна усмехнулась. — Думаю, догадываюсь. Она поднялась со скамейки и взялась за ручки кресла. — Пойдемте, Хильда, становится прохладно. — Ты подумай об этом. Поверь мне, детка, после этого мир переворачивается. — Это ведь не мне решать, — ответила Анна. — Человек предполагает, а бог…