Я не боюсь

Бог. К самой Хильде, походя раздававшей подобные советы, бог был не слишком милостив. Сначала ее выдали замуж за дышащего на ладан Гилберта Кённига. Муж был старше ее на двадцать с лишним лет, зато с именем и деньгами. Когда Гилберт прикасался к молодой супруге, у нее стыла кровь от отвращения. Но она решила, что нужно вытерпеть, а когда появится ребенок, появится и смысл ее жизни. Но, видно, этот союз был не особенно угоден господу. Молодой фрау Кённиг, этому живому воплощению греческой Деметры, упорно отказывали в радости материнства. Первая ее беременность закончилась выкидышем. Второй раз родилась дочь, которой Хильда даже не успела дать имя. Малышка умерла на второй день. Выжил только третий ребенок, сын — Вальтер. Мальчик родился слабым, болезненным. Никто и не думал, что он доживет до своего крещения, но Вальтер Кённиг отчаянно цеплялся за жизнь, а вскоре, на радость матери, перерос почти всех сверстников. Не было стычки или драки, в которой юный задиристый Кённиг не отметился бы. На Первую мировую ушел добровольцем. Хильда чуть с ума не сошла. Все просила бога вернуть ей сына невредимым. Даже не помнила, как стояла у гроба умершего через год мужа. Все мысли были только о Вальтере. Впервые бог над ней смилостивился. Вальтер Кённиг вернулся домой живым, с крестом Фридриха Августа первого класса. А через полгода привел к ней Селму. Селме Кённиг повезло больше. Через год после свадьбы она родила Штефана, а еще через три Йохана. Штефан больше походил на отца характером. Старший внук всегда напоминал Хильде маленькую охотничью собачку — поджарый, резвый, с азартом в глазах, всегда готовый на любые авантюры. Смазливый безумно. Все девки в округе с ума сходили. Только провожать на станцию четверо пришло. И все четверо заливались слезами. Для Штефана жизнь была одним ярким захватывающим приключением, с интрижками, драками, попойками с друзьями. Он словно упивался своей молодостью, боясь чего-то не успеть, не прочувствовать, не прожить. Он и на войну уходил, как на очередное приключение. Обещал им с Селмой быстро вернуться. Шутил, смеялся. Йохан всегда был вещью в себе. Всегда в мечтах, всегда среди книг. Словно все время чего-то ищущий. Ждущий чего-то. Сначала Хильда думала, что Йохан растет маменькиным сынком, но тот никогда не сидел у юбки Селмы. Потом случилась история и вовсе развеявшая это предположение. Вернер Шульц, их тогдашний сосед, приударил за девчонкой-молочницей. Та от счастья земли под собой не чуяла, как блаженная ходила. И девчонка-то была неплохая — приветливая, услужливая, но ведь всем было понятно, чем дело кончится. По себе нужно выбирать. Очень скоро выяснилось, что она на сносях. Шульц — потомок прусских дворян, пригрозил дурехе, что если она будет болтать, чего не следует, он спустит с нее шкуру. Этого не понадобилось. Девчонка сама удавилась в сарае после этого разговора. Йохан, которому тогда было только шестнадцать, так отделал Шульца, что тот до самого призыва боялся на юбки глядеть. Такого от смирного Йохана никто не ждал. Вот ведь, в тихом омуте… Селма тогда долго заламывала руки, просила Вальтера поговорить с сыном. В конце концов, тот довольно резко бросил: — И что прикажешь ему сказать? Что быть ублюдком у высшего сословия — норма? Больше эту тему не поднимали. Очень скоро Хильда поняла, что ее младший внук просто неисправимый романтик, которому был тесен пресный окружающий мир, и при первой же возможности он норовил из этого мира сбежать. В рыцарские сказания, в героические романы, в истории о великих полководцах и мореплавателях. Исключительно тактичный и порядочный, он не терпел низости или лицемерия, никогда не раздавал пустых обещаний и никогда не лгал. За последнее Хильда могла бы поручиться. Господь, проявивший поразительную скупость на счастье по отношению к ней, щедро отмерил ей таланта вычислять ложь в любом ее проявлении. Йохан отлично учился, интересовался историей, философией, военным делом, обладал редкой способностью чувствовать и чувств своих не стыдился. Он всегда помнил об их с Селмой днях рождения. Находясь в офицерской школе, присылал им цветы, если сам не мог приехать. А когда Селме случалось его навещать, он, не стесняясь сверстников, крепко ее обнимал, приподнимая над землей. Когда Хильда с невесткой остались одни, Селма все горестно вздыхала, говорила, что отдала Германии трех офицеров и знать бы, сколько Германия ей вернет. Вот, как получалось. Она отдала, а Хильда вроде и ни при чем. Германия вернула одного. Им обеим. Со Второй мировой ее младший внук-мечтатель вернулся подполковником с тремя рыцарскими крестами. В тихом омуте… Последний фортель этого тихони превзошел все самые смелые ее ожидания. Глядя на своего Йохана и эту девчонку, Хильда диву давалась. Она уже долго жила на свете, а про такое читала только в книгах. Как ни печально это признавать, любовь обошла ее стороной. Природа этого чувства была ей незнакома. Вальтер и Селма тоже надышаться друг на друга не могли, но тогда Хильда нашла свою отраду во внуках и ничего другого перед собой не видела. Теперь же она наблюдала, как Анна начинает накрывать на стол минут за десять до того, как на дорожке послышатся его шаги, как за ужином, они стараются сесть поближе друг к другу, как вечером, сидя в гостиной, она не выпускает его руки. И Йохан изменился. Вечно мятущийся и ищущий чего-то, витавший в облаках, теперь он был здесь и сейчас, и лучше этого места, где можно быть рядом с ней и сжимать ее руку, для него не было. Он перестал сбегать из дома по вечерам, перестал глядеть пустыми стеклянными глазами сквозь собеседника. Он снова жил. Можно ли было желать большего? Это был дорогой подарок. Вообще, с ее появлением в доме воцарилось нечто похожее на ту, другую, довоенную жизнь. После обеда она теперь почти каждый день играла Хильде на рояле. Вчера, когда перед ней на пюпитре лежала нотная тетрадь Брамса, пальцы ее бегали по клавишам, задорно наигрывая венгерский танец. Она улыбалась, бесшумно притопывала ножкой в такт и словно светилась вся. Ближе к вечеру они завели привычку гулять. Иногда по саду, а когда и до зеленого сквера доходили. Болтали о домашних мелочах, последний раз вот о «Фаусте» спорили. Хильда тогда сказала, что Фауст — несчастный идеалист. — А по мне, так обыкновенный подлец, — ответила девчонка. — По-твоему, верить в свои идеалы — подло? — удивленно спросила Хильда. — По-моему, подло предавать доверившегося тебе человека. А уж если выбираешь знамя Робеспьера, так неси его в одиночку, незачем ломать чужие судьбы. Хильда не нашлась, что ответить, но почему-то ясно вспомнила поколоченного Вернера Шульца. Иногда они встречали возвращающегося из университета Йохана и вместе, не спеша, брели к дому. А по вечерам, после ужина, они все вчетвером сидели в гостиной, о чем-то говорили, вспоминали, листали старые альбомы, смеялись. Трудно было поверить, что совсем недавно было иначе. Скоро Хильде тоже стало казаться, что она вновь живет, а не доживает. Анна, наконец, заставила внука починить подъемник для кресла. Он, впрочем, не отказывался. Все говорил, что нужно будет им заняться, но в воскресенье готовил лекции, а в будни Хильде было неловко об этом напоминать. Девчонка стояла над ним весь выходной, пока он исправлял и смазывал механизм. Совсем недавно Вальц разродилась сыном, так она уговорила Йохана поехать к Эмми в больницу на следующий день, и цветы для нее сама выбрала. Дитрих смог приехать только к концу недели. — Как эта кукла назвала малыша? — спросила Хильда, когда они вернулись. К Эмми Вальц Хильда никогда не питала особенной симпатии и тайны из этого не делала. Девчонка же аж в лице переменилась. — Напрасно вы так, — сказала она и быстро убежала наверх. — Зигфридом назвала, — ответил Йохан, провожая ее взглядом. Было в ней нечто, чем она была неуловимо похожа на Йохана — абсолютное неприятие подлости, пошлости и грубости. Видно, ничего Господь случайного не делает. Хильде хотелось чем-то ей ответить. У нее имелась мысль на этот счет, но идея эта была слишком смелой, если не сказать безумной. Хильда много ночей размышляла, стоит ли так рисковать. Что, если из-за этой блажи пострадают все — и она, и Йохан, и бог знает кто еще? В конце концов, она решилась. Ничего не случится, если просто поговорить. Ведь пока это просто разговор. На следующее утро она поднялась на второй этаж. — Детка, — позвала Хильда и постучала в дверь. — Что такое? — она появилась на пороге, потирая глаза. — Ты спала? — Да, — отмахнулась она, — хотела почитать и задремала. — Пойдем, поможешь. В библиотеке Анна вытаскивала из огромного письменного стола ящик за ящиком, ставила его на пол, и, сидя на коленях, методично перебирала содержимое. — Мы ищем тетрадь? — Мы ищем черный ежедневник. Искомое обнаружилось, разумеется, на дне последнего ящика. Хильда взяла в руки книжицу и стала нетерпеливо листать. — Нет… нет… не то…- повторяла она, переворачивая страницы. — О! Вот! — последовал победный возглас. Старуха внимательно посмотрела на Анну. — Послушай, детка, — начала она, — это телефон Герхарда Нотбека. Он — директор мюнхенской балетной труппы, старый приятель Селмы. Если я с ним поговорю, ты поедешь в театр? Встретишься с ним? У Анны перехватило дыхание. Неужели, возможно? Неужели есть хоть один шанс из тысячи, что она снова выйдет на сцену? Ведь Вальц сказал, что никогда… Значит, нельзя? В груди что-то радостно дрогнуло. На миг даже показалось, что в воздухе снова витает запах талька и канифоли, такой родной и знакомый. А потом снова тревога. Если ничего не выйдет? Если она подвергает опасности всех ради своей прихоти? Анне совсем недавно стало казаться, что у нее снова есть семья. — Я боюсь, Хильда… — произнесла она. Старуха сильнее сжала подлокотник кресла. — Я тоже. — Вот, что, — заключила Хильда, — давай просто с ним поговорим. Посмотрим, чем дело кончится. Просто поговорим. Просто поговорим, повторила Анна про себя и кивнула. Они спустились вниз. Анна не стала присутствовать при разговоре. Слишком сильно волновалась. Чтобы чем-то себя занять, она решила сварить кофе. Она поставила турку на огонь, и очень скоро приятный терпкий аромат наполнил кухню, а Хильда все никак не возвращалась. Сколько прошло времени, Анна не знала, но определенно больше, чем требовалось для подобного разговора. Так ей казалось. Она разлила благоухающий напиток по трем чашкам. Для Хильды — совсем маленькую, и молока побольше. Видел бы Йохан… Наконец, Хильда появилась в дверях. — В среду, — бодро доложила она. — К часу. Это мне, надо полагать? Хильда протянула руку к крохотной кофейной чашке. — Конечно, — растерянно ответила Анна. — Ну вот, я завтракаю на кухне, за рабочим столом, — произнесла Хильда с некоторой торжественностью. — Детка… ты меня слышишь? Анна не отвечала. В голове метались беспокойные мысли. Что, если Йохан узнает? Как она доберется туда? — Анна, я с тобой говорю? — Простите, Хильда, совсем голову потеряла.