Я не боюсь

В театр ее отвез Эрих. — Это кое-чего будет стоить, — заявила Эмми. — Хочу имбирных звездочек. Имбирные звездочки, и я ни о чем не спрашиваю. — Конечно, все, что пожелаешь, — пообещала Анна. Как объяснила Хильда, Национальный театр — главная балетная и оперная сцена Мюнхена, сейчас почти разрушен. Труппа пока перебралась в Государственный театр на Гертнерплац. В среду Герхард Нотбек сам встречал ее у служебного входа. Высокий и подтянутый, Герхард обладал редкой мужской красотой, подобной благородному вину, становящемуся от возраста лишь ценнее и изысканнее. Его не портили ни седые волосы, ни глубокие носогубные морщины, а роскошная гордая осанка выдавала в нем бывшего танцовщика. — Вы — невестка Селмы? — спросил он вместо приветствия. Анна кивнула. — Подумать только, — Герхард сдвинул на кончик носа очки в тонкой золотистой оправе и окинул ее взглядом. Она не поняла, что значит эта фраза… одобрение? Удивление? Разочарование? — Пойдемте со мной, — скомандовал он и быстро зашагал по коридору. По пути им встретилась стайка девушек в мокрых балетных купальниках. Они молча брели к раздевалке, не обращая ни на что внимания. После экзерсиса ни до чего. Ноги деревянные, а в голове абсолютное безмыслие. Анна проводила их жадным взглядом. Давно ли она вот так же после класса мечтала лишь добраться до душа или просто упасть замертво. Сколько раз, идя по коридору в облепившем тело трико, со сбитыми в кровь пальцами, с болью в шее и пояснице, хотелось бежать, куда глаза глядят. Сейчас она бы душу продала за то, чтобы оказаться на месте одной из них. К горлу подступил комок. Все, как она и думала — тальк, канифоль, пот, звуки музыки из классов, замечания педагога-репетитора. Она не представляла, как соскучилась по театральному быту, пока снова не оказалась среди этой блаженной суеты. Всю дорогу она пыталась представить себе разговор с директором труппы. С чего начать? Как себя вести? Сейчас же ей хотелось броситься на колени и умолять, чтобы он взял ее хотя бы пятым лебедем в последнем ряду. Зайдя в свободный класс, Герхард велел ей встать на середину, потом попросил повернуться. — Давно вы не занимаетесь? — деловито осведомился он. — Третий месяц, — стоило немалых усилий скрыть дрожь в голосе. Она снова оказалась в сорок четвертом. Снова отчаяние и надежда. Лицо мужчины не выражало никаких эмоций. О чем он сейчас думает — неизвестно. Анна уже мысленно попрощалась с жизнью. Ей казалось, еще минута этого его молчания, и она разревется самым унизительным образом. — Прошу вас, Герхард, — вдруг неожиданно для себя произнесла она. — Хоть «у воды постоять». Герхард потер переносицу. — У воды… — задумчиво протянул он. Мужчина обошел ее со всех сторон, положил руку на плечо, приподнял ее правую кисть. Он осматривал ее с видом портного, снимающего мерки. — Партию уличной танцовщицы знаете? — бросил он между делом. — Знаю, — торопливо ответила Анна. — Пойдемте, найдем вам трико и пуанты. Посмотрим, где вам стоять. Еще через полчаса она стояла в центре класса в черном трико и пуантах, Герхард занял место рядом с концертмейстером, сложив руки на груди, а сухой старичок — пианист занес пальцы над клавишами. Вдруг, с первыми аккордами Минкуса, все словно преобразилось. Не было больше ни разъедающей душу тоски, ни робких надежд. Она слышала гул шумной испанской площади, жаркой, красочной, веселой. Яркие юбки, звонкие голоса, смех, музыка. И она, танцующая перед Эспадой. Ей даже слышалось, как тореадоры хлопают в ладоши в такт ее движениям. Танец зажигательный, темпераментный, страстный. Танец-откровение. Танец-признание. Танец-вызов. Каждое ее движение ловят десятки пар глаз, но важен лишь он. Он после этого, на глазах у всех, должен увести ее с праздника. Боже, это же счастье! Абсолютное счастье! Пуанты были не по ее ноге и давили на мизинцы, а еще ленты, которые она сильно перетянула, до крови натерли уродливый келоидный рубец, но боли она не чувствовала. Все перестало существовать, кроме музыки и танца. Веера ей не дали, и каждый удар танцовщицы веером по руке Анна заменяла хлопком в ладоши. В конце партии, Анна поняла, что не чувствует правую ногу. Она ведь не разогрелась, времени не было. Герхард, взяв на себя роль Эспады, протянул ей руку. — Впечатляет, — произнес он. Голос его совершенно не выражал впечатлений. Он говорил так же бесцветно, как и час назад, но потом, взглянув на нее, едва заметно улыбнулся. У Анны потеплело на сердце. Герхард отпустил концертмейстера и обернулся к ней. — Анна, так ведь? — уточнил он. — Имя придется выбрать новое. Хильда сказала, что ваше лучше не упоминать. Анна замешкалась. — Не знаю даже, — пожала она плечами. — Не представляю, какое… — Иисус, Мария и Иосиф, ну это-то самое простое, — отмахнулся Герхард. — Берта… Берта… Берта Бергер, — изрек он, наконец. — На это имя я выпишу пропуск в канцелярии. На это имя вы будете откликаться в театре. — А паспорт? — заволновалась Анна. — Если спросят паспорт? — Первые два дня я буду вас встречать, а потом в этом уже не будет нужды. Репетиции в двенадцать. Сможете приезжать? Анна торопливо кивнула, хотя не имела представления, каким образом станет сюда добираться. Эриха можно было попросить один раз, а потом что? Анна брела по площади абсолютно растерянная, даже не сразу заметила Эриха, махавшего ей рукой. — Ну как, Энн? Что сказали? — осторожно поинтересовался он. — Взяли…- неуверенно ответила она. — Так это здорово, разве нет? В самом деле, разве нет? Еще вчера ей казалось, что если ей позволят выйти на сцену, большего счастья для нее не будет, а теперь… Все. Судьба была решена. Быстро и скомкано. От Нотбека не прозвучало даже вразумительного ответа. Было непонятно, что чувствовать, чего ждать? Всю дорогу домой она думала, что станет делать дальше. — Эрих, возьмите, это для Эмми, — она протянула ему коробку с печеньем. — Вот ведь, меня не вышло уговорить, решила действовать хитрее, — добродушно усмехнулся Эрих. — Вы не знаете, как добраться до театра отсюда? — За углом автобус останавливается, садитесь на него, и едете до конца. Потом пересаживаетесь на пятьдесят четвертый и доезжаете до Гертнерплац. — Эрих, даже не знаю, что бы я без вас делала. Вы поезжайте домой, до нас я сама дойду. На дворе стояла середина октября, но осень была теплой. Анна неспешно брела к дому и никак не могла понять, что же она сейчас чувствует? Само впечатление от сегодняшнего дня оставалось смешанным. Все произошло как-то быстро и как-то слишком легко. Выйдя из театра, не помня себя от счастья, ей хотелось обнять весь мир. А теперь все крепче становились сомнения в том, что она задумала. Подумать только, она ведь даже не успела спросить Герхарда, когда спектакль и как она сбежит из дома в этот день? Соврать Йохану? Как объяснить, что ее почти до одиннадцати вечера дома не будет? А как ходить на классы, на репетиции? Ведь у нее нечего нет. Ни гимнастического купальника, ни трико. А партнер? С кем она будет танцевать? А если они не сработаются? Хотя партнер — меньшая из проблем, поддержек в этой партии нет. Только и дел, что два раза упасть на руки тореадору. А после спектакля… Что, если к ней подойдет некто в штатском и предложит пройти в машину? Что будет с ней? С Йоханом? С Хильдой? Мысли эти не давали покоя. Позвонить и отказаться? Нужно будет обсудить все с Хильдой, а там уж принять решение. Так она и поступит. Анна поспешила по каменной тропинке к дому. Отворив дверь, она увидела две пары уставившихся на нее глаз. — Фрау Анна? — первой подала голос Имма. — Ну что, детка? — оживилась Хильда. — Сказали приезжать на репетиции завтра к двенадцати. — О, — Имма облегченно выдохнула. Хильда тут же недовольно на нее цыкнула, и Имма быстро скрылась в кухне. — А что за спектакль? — старуха катилась за ней на своем кресле, пока Анна шла в гостиную. Там девушка устало опустилась на диван. — «Дон Кихот», — Анна взглянула на нее. — Хильда, мне страшно, — почти простонала она. — Что теперь будет? — Что будет? — в голосе старухи появилась былая твердость. — Поедешь репетировать, что же еще? — А если… — Ну, вот что, — резко оборвала Хильда, — не будет никаких «если». Иногда нужно просто брать и делать. Не думать. Хильда придвинула свое кресло ближе к дивану и взяла ее за подбородок. — Я запрещаю тебе думать, ясно! В ее взгляде читалась безапелляционная решимость. — Хильда, — Анна сжала ее руку. — Я боюсь за вас, за Йохана. Старуха устало смотрела на нее. — Детка, я боялась всю свою жизнь, — произнесла она с горечью. — Боялась, когда выходила замуж, боялась, когда родился Вальтер. Что не выживет. Боялась, когда он уходил на фронт. Видела почтальона и молилась. Боялась, когда внуки болели краснухой и оба валялись в бреду с сильнейшим жаром. Боялась, когда один за другим они ушли на войну. Боялась, когда получила первое извещение. Потом второе. Боялась, когда не смогла больше ходить. А вот сейчас ничего не боюсь. Ты представить себе не можешь, как легко становится, когда перестаешь бояться. Страх убивает. Анна молча опустила глаза. — Пойдем со мной, — скомандовала Хильда тем же решительным тоном. В своей комнате старуха вытащила из прикроватной тумбочки большую деревянную шкатулку. Открыв ее, она отсчитала несколько крупных купюр и протянула их Анне. — Хильда, я… — Ну, все, довольно, — раздраженно отмахнулась старуха, пресекая бессмысленные возражения. — Обедать пора.