Я не боюсь

Анна аккуратно перетягивала ногу бинтом. Она была дома вот уже почти два часа, успела сходить в душ и привести себя в порядок. Только успокоиться не получалось. Сердце готово было выскочить из груди. Какое же это было счастье! Невыразимое счастье! Они вернулись домой на машине, которая привезла в театр Хильду. У ворот их встретила Имма с коляской. Водитель помог усадить Хильду в кресло, и Анна медленно катила его по садовой дорожке. Всю дорогу домой они молчали. У Анны не было сил говорить, а у Хильды не было слов. — Детка, представить не можешь, что ты со всеми ними сделала сегодня, — наконец произнесла она. — А с вами, — улыбаясь, спросила Анна. — На вас мои чары не действуют? — О, еще как действуют! Что там эта Китри… Все поняли, кто настоящая прима. — Хильда, если бы не вы, ничего бы не было. Спасибо вам, — Анна почувствовала, что еще минута, и она заплачет. Так и случилось. — Бог ты мой, ну сейчас-то что? Что опять за слезы? — Хильда, как вы думаете, я еще смогу танцевать? — с надеждой спросила Анна. — А куда ты денешься, скажи на милость? — Но ведь Герхард это сделал только из уважения к вам. Хильда закатила глаза. — Милая, Герхард не идиот. Он прекрасно видел, что творилось в зале. Герхард своего не упустит, поверь мне. Это обнадеживало. Сейчас, сидя на кровати, потирая отекшую ступню, единственное чего хотелось, это укрыться одеялом и проспать часов пять. Имма зашла к ней и спросила, подавать ли ужин, но Анна отказалась, попросив только заварить чаю. Она спускалась, осторожно держась за широкие деревянные перила. — Что с ногой? — забеспокоилась Хильда. — Боевое ранение, — усмехнулась она. — И как мы его объясним? — Подвернула ногу и все, что тут объяснять, — Анна заметно нервничала и фраза получилась довольно резкой. — Простите, Хильда, — осеклась она. –Просто я… я не смогу ему соврать… не смогу. Когда Йохан вернулся домой, они пили чай. Анна и Хильда быстро переглянулись. Он молча прошел в столовую и, бросив на них быстрый взгляд, положил на стол программку. От неожиданности Анна вскочила со стула, но, ступив на больную ногу, тут же схватилась за край столешницы. Хильда отодвинула чашку. — Йохан, милый, — начала старуха, — это моя идея. Можешь винить меня. — Вот как? — бесцветно произнес он и поднял глаза на Анну. — А Берте Бергер нечего сказать? Анна подошла к нему ближе и развела руки, словно сдаваясь. — Ну, убей ее. — Охота была тащить ее через полмира, чтобы теперь убить, — резко бросил он. — Милый, если бы ты видел, как она танцевала, — причитала Хильда. Он уже повернулся, чтобы уйти. — Я видел, как она танцевала, — ответил он и вышел прочь. — Йохан… — Анна бросилась за ним, но Хильда схватила ее за руку. — Нет! Нет, детка, не сейчас. Дай ему время. Подожди немного, потом отнесешь ему кофе. — Хильда, что я наделала? — Ничего, за что следовало бы убиваться. Через два часа Анна отправилась в кабинет мужа с чашкой кофе. Коротко постучав и не дождавшись ответа, она приоткрыла дверь. Йохан курил и, для видимости, перебирал какие-то папки на столе. Когда она вошла, он бросил на нее быстрый взгляд и вернулся к своему занятию. Анна неслышно подошла к столу, поставила чашку на угол. — Йохан, прости меня, — она села в кресло напротив. Он не ответил. Раскрыв одну из папок, он бегал глазами по строчкам текста, что-то отмечал карандашом, раздраженно вычеркивал. Анна опустила голову, словно провинившаяся школьница. — Прости… я не знаю, что еще могу сказать… я думала, что будет легче. Понимаю, что это меня не оправдывает… Она боялась поднять взгляд, боялась увидеть разочарование в его глазах, или, еще хуже, злобу. Только по звуку она поняла, что он бросил карандаш на стол. — Подойди ко мне, — произнес он. Анна покорно встала и подошла к его креслу. Как и тогда, в сорок третьем, он притянул ее к себе и усадил на колени. Анна облегченно выдохнула. Она взглянула на мужа и прикоснулась ладонью к его щеке. С минуту они сидели, молча глядя друг на друга, потом Йохан прикрыл глаза и положил свою руку поверх ее ладони. — У тебя руки холодные, — выдохнул он. В голосе не было ни злобы, ни раздражения, только усталость. Он откинулся на спинку кресла. — Знаешь, я все думаю: что если я — твой Джеймс? Кончиками пальцев Анна провела по его скуле. — Ты — мой де Бриен, — нежно произнесла она, — мой Конрад… мой Дезире… ты — мое все. Что было отвечать? Танец — смысл ее жизни. Это понимание пришло к нему сегодня. Сегодня это понял весь зал. Если бы он не был так слеп, он бы догадался об этом еще после той «Жизели», на фестивале. Дело было в том, что на сцене она не играла. Она проживала каждую из своих ролей. Что теперь? Запретить ей жить? Йохан крепко обнял ее. — Ох, фрау Бергер… ты представить не можешь, что значишь для меня… — Прости меня, Йохан, — всхлипнула она. Анна поцеловала его. — Родной мой, прости меня… — Ты счастлива? Ответа ему не требовалось. Достаточно было взглянуть в ее глаза. — Да, — произнесла она уверенно. — Йохан, что теперь будет? — Увидим, что будет. Человек предполагает, а бог… Бог. Прямо перед Рождеством она танцевала Эсмеральду. На сей раз Йохан сидел в ложе вместе с Эмми. Эмми едва слышно всхлипывала и промокала глаза платком, а Йохан стискивал зубы от ярости. Да, это спектакль, иллюзия, но… когда он смотрел на нее покинутую и потерянную, сломленную подлостью любимого, равнодушно появляющегося с молодой женой на ее казни, видел как мгновенная вспышка радости на ее лице, от осознания того, что Феб жив, сменяется болью от его предательства, видел, как она с безучастной кротостью поднимается на эшафот, у него сами собой сжимались кулаки. Ее партнером был все тот же «Эспада», так Йохан прозвал его про себя. Настоящее имя танцовщика никак не задерживалось в памяти, то ли Готфрид, то ли Герберт. Потом, когда он придет за ней в гримерную, он услышит, как Готфрид-Герберт обеспокоенно спросит ее: — Ты как, Берти? Больно на plie? — Да, все время больно, — ответит она. Анна не подавала виду, легко выпорхнув к ним с Эмми, она вручила ей огромный букет роз. Вальц от неожиданности даже прикрыла рот рукой. — Энн, — восторженно произнесла она, — не жалко? — Да, брось. А это для Хильды, — она протянула Йохану охапку нежно-розовых ранункулюсов. К своему стыду Йохан вдруг понял, что ни разу не дарил ей цветов. Потом, уже дома она лежала на диване в гостиной, а он, сидя у нее в ногах растирал ее ступни и прижимал пропитанный антисептиком бинт к стертому кровоточащему шраму. — Йохан, родной, вот тут… Он прикоснулся пальцами к лодыжке. — Здесь? — Да… сильнее нажми… Йохан с силой надавил пальцами на сгиб ступни. — Боже, как хорошо, — почти простонала она. — Не больно? — Нет, хорошо… — Послушай, — вдруг спросит он, — а в балете есть хоть один приличный мужик? Такой, из-за которого никто не вешается, не топится, не сходит с ума. Сквозь боль она улыбнулась. — Ну, конечно есть. Вот хоть Колен. — О! На весь балет единственный порядочный парень: переспал — женился. — Милый, ты все упрощаешь. Есть законы общества, ответственность перед родом, еще много всего. Йохан удивленно взглянул на нее. — Странно от тебя это слышать. Ты лучше, чем кто бы то ни было, знаешь, что все это — не оправдание. — Я не стану с тобой спорить. Нет у меня на это ни сил, ни желания, — ответила она, не открывая глаз. Он замолчал, а потом произнес: — Анна, обними меня. Она поднялась на диване и примирительно положила руки ему на плечи. Йохан прижал ее к себе. — Маленький мой стальной человечек, разве тебе помешали законы общества? Близилось Рождество. Йохан принес и поставил в гостиной большую живую елку и достал из кладовой коробку с игрушками. Вдвоем с Хильдой, Анна украшала ее разноцветными шарами, а Имма пекла штоллен. Анна танцевала Мари в «Щелкунчике». Прямо двадцать пятого числа, в утреннем спектакле. А он снова встречал ее, помогал нести подарки и цветы. Еще сидя в зале, наблюдая, как она выводит на поклоны дирижера, он услышит с соседних кресел разговор: — Какая же прелесть эта Бергер. И личико, и выучка классическая, все при ней. Откуда она взялась? — Из Штутгарта, — авторитетно заявит женский голос. — Приглашенная солистка. — Вот и оставалась бы у нас. Когда еще их театр откроется. — Кто же примами разбрасывается? Не смешите… Дома она сразу же поднялась в спальню. Когда он вошел в комнату, она сидела, завернувшись в плед, закинув ногу на подлокотник кресла. Йохан присел рядом. — Хочешь, останемся здесь? Никуда не пойдем. Бог с ним, с ужином. — Ну, что ты милый, это же праздник. Я чуть-чуть посижу и соберусь. Он помог ей дойти до ванной и принес свежее полотенце. Они втроем с Иммой и Хильдой уже сидели за столом, когда она появилась внизу. Йохан замер на полуслове. Еще два часа назад на нее, уставшую и измученную, больно было смотреть, а сейчас она стояла в столовой, радостная и безумно красивая, с разноцветными свертками в руках. Анна высоко убрала волосы и надела элегантное черное платье, красиво открывавшее хрупкие плечи. Все трое изумленно уставились на нее. — Это все Эмми, — словно оправдываясь, сказала Анна. — Она уговорила его купить. Сказала, было бы платье, а повод найдется. — И правильно сделала, что уговорила, — заявила Хильда. — Погоди детка, я сейчас. Старуха исчезла в широком арочном проеме, а через несколько минут вернулась. — Йохан, дорогой, — Хильда что-то быстро протянула ему и вернулась за стол. Йохан подошел к жене и аккуратно застегнул на ее шее тонкую бриллиантовую цепочку. — Вот, — одобрительно произнесла Хильда, — гораздо лучше. Они ужинали, поднимали тосты, обменивались подарками. Ходили смотреть на огромную рождественскую елку на площади перед ратушей. Встретились с Вальцами, гуляли по ярким праздничным улицам, а потом, почти под утро пили чай с имбирем, усевшись всей компанией у камина. Когда Эмми с Дитрихом ушли, а Имма с Хильдой отправились спать, Анна поднялась наверх. Через некоторое время в комнату вошел Йохан с зажженной свечой. — Вот, я тебе принес, — он протянул ей маленькую еловую веточку, а еще одну оставил для себя. — Это традиция: нужно загадать желание и сжечь. Они сидели рядом, уставшие и счастливые, смотрели, как на фарфоровом блюдце догорают хвоинки и держались за руки.