Я не боюсь

Новый год начинался тревожно. На дворе была середина февраля. С утра Анна, как обычно, спустилась к завтраку. На столе стояла одинокая чашка кофе, хлеб и джем. К тому моменту, как она появилась в кухне, Имма уже позавтракала и возилась у мойки. — А где Хильда? — Фрау что-то нездоровится, — отозвалась Имма, споро чистившая картошку. «Нездоровится» на девятом десятке имеет совсем иное значение, нежели в тридцать. Прежде чем сесть за стол, Анна направилась к ней в комнату. Йохан уехал на конференцию в Берлин, вернуться должен был только через четыре дня. Девушка приоткрыла дверь и сразу же почувствовала острый запах сердечных капель. — Ну, что еще? Я же просила оставить меня в покое, — услышала она усталый голос Хильды. — Простите, я пришла узнать, как вы себя чувствуете, — Анна подошла к ее кровати и аккуратно присела на край. — А, это ты, детка. Я думала снова эта безмозглая баба. Я полежу немного, что-то у меня нет сил. У Хильды болезненно заострились черты лица, кожа неестественно блестела, словно от жара. Анна машинально положила руку ей на лоб. — Оставь, милая, у меня нет температуры, — старуха криво усмехнулась. — В моем возрасте скорее остывают. Что произошло? Что это за метаморфозы, для которых потребовалась лишь одна ночь? — Я вызову доктора, — решительно заявила она. — И что сделает твой доктор? Выпишет направление на мельницу старух? — даже сейчас Хильда Кённиг оставалась верна себе. — Мне пора учиться принимать неизбежное. — Ну, хватит, не хочу этого слушать, — Анне невыносимы были подобные разговоры. Почти год, сидя у постели бабули, она каждый день слушала причитания о том, что смерть все никак к ней не идет. Измученная этим «ожиданием», бабуля часто плакала, задыхалась по ночам, горевала о том, что Анна остается одна. Смотреть на это было невыносимо, поэтому, как только бабуля засыпала, она сбегала на улицу. Вспоминая о тех трех годах, Анна не могла понять, откуда брались силы, чтобы пережить все, что творилось вокруг. — Я позову доктора и Йохану позвоню. Анна направилась к двери. — Детка, — окликнула ее Хильда уже на пороге, — принеси-ка мне кофейку. Анна заварила чай с ромашкой и попросила Имму позвонить в больницу. Пришедший врач был немногим моложе самой Хильды. Он напоминал Анне ожившую иллюстрацию из ее старой детской книжки про Айболита. На первой странице красочной «раскладушки», подаренной отцом, был изображен благообразный седенький старичок в пенсне, на коленях которого восседала сова, под боком приютился огромный пес, а в ногах расположились утенок, крокодил, мартышка и попугай. «Айболит» долго считал пульс, слушал легкие, мерил давление, задавал вопросы о сне, одышке, боли в суставах. — Вас зря беспокоили, герр Ройс, все хорошо, — настаивала Хильда. Ей претила вся эта возня, кроме того, узнав, что врач все-таки придет, она попросила Анну ее одеть и усадить в кресло. — И речи быть не может, — заявила девушка. — Тогда хотя бы причеши меня, — не сдавалась Хильда. — Женщина должна оставаться женщиной, даже если уже на ладан дышит. Делать было нечего, Анна прихватила густые волосы шпильками, стараясь сильно не стягивать пряди. — Вы, разумеется, правы, фрау Кённиг. Вы просто немного переутомились, — «Айболит» по-доброму улыбнулся. — Нужно больше отдыхать и конечно покой. Он поправил Хильде одеяло и бросил быстрый взгляд на Анну. — Я провожу вас, герр Ройс, — спохватилась она. — Похоже, миокардит, — развел руками доктор уже в гостиной. — Препротивнейшая штука, доложу я вам, а уж в таком возрасте… — Что это? — Анна растерялась. — Воспаление сердечной мышцы, — резюмировал он. — Сейчас напишу вам рецепт, пища строго несоленая и не жареная, постельный режим. Он присел на край дивана и минут через пять протянул Анне исписанный больничный бланк. Старенький доктор опровергал устоявшийся стереотип о врачебном почерке, бумажку с печатями покрывали ровные, чуть вытянутые, красивые буквы. — Это, — он ткнул ручкой в первое непроизносимое название, — с утра и натощак, а это в обед, после еды. «Айболит» тяжело поднялся и направился к прихожей. Анна спрятала бумажку в карман платья и побрела следом. Надевая пальто, доктор еще раз взглянул на нее и ободряюще похлопал девушку по плечу. — Не отчаивайтесь, фрау, рано еще подбородком дрожать, соблюдайте предписания и звоните в любом случае. — Что мне сказать мужу? Старичок многозначительно поднял брови. — Скажите, что ничего ужасного, — он немного помолчал и добавил, — но и хорошего мало. Исчерпывающий ответ, который ни на минуту не проливал свет на то, что говорить Йохану. Имма отправилась за лекарствами, а Анна собралась варить куриный бульон. Простая домашняя работа всегда помогала привести мысли в порядок. В этой мелкой суете и прошел весь день. Она покормила Хильду, вспомнив в последний момент, что солить бульон нельзя, бросила в него для аромата щепотку замороженного укропа. Разобрала принесенные Иммой пузырьки и коробочки и разложила их на прикроватной тумбе в очередности приема. После обеда к ней забежала Эмми с Зигфридом. — Устала безумно, — жаловался маленький светлячок, — падаю на ходу. Ни поспать, ни поесть по-человечески не дает. Удивительно, но, словно в противовес ее слов, маленький Зигфрид вел себя идеально. Спокойно сидя в своей коляске, он с интересом изучал новую для себя комнату, не забывая при этом слюнявить ухо белого плюшевого зайца. Захныкал он только тогда, когда Эмми, уютно свернувшаяся в глубоком кресле, задремала. Анна взяла малыша на руки. — Ну, что, мятежник, — шепотом спросила она, — умучил Эмми, да? Маленькие серые глазки сперва непонимающе уставились на нее, но Зигфрид быстро сориентировался. Ухватив прядь ее волос, он успешно заменил ей заячье ухо. — Нет, Зигги, так не пойдет, — она усадила мальчика на диван, а сама села на пол рядом. Общий язык они нашли очень быстро. В коляске отыскался разноцветный мягкий мяч, один вид которого приводил малыша в неописуемый восторг, его можно было толкнуть, и он катился к Анне, а потом возвращался обратно, а когда эта незнакомая фрау «незаметно» двумя пальцами шагала по дивану, и вдруг легко хватала его за крошечную пятку, радости не было предела. Эмми проснулась и, по-детски жмурясь, потирала глаза. — Чем вы тут заняты? — сонно спросила она. — Я заснула, да? Анна взглянула на нее. Странно это было: у ребенка — ребенок. Набрать номер мужа она решилась только вечером. — Я возьму билет на завтрашний двухчасовой поезд, — ответил Йохан, как только услышал ее рассказ. — Прости, что дергаю тебя. Не хочу сгущать краски, но мне кажется, что ты должен быть здесь, — Анна говорила тихо и как-то неестественно спокойно. Больше всего выбивало из колеи это ее деланное спокойствие, пытающееся убедить то ли его, то ли ее саму в том, что ничего страшного не происходит. — Не бойся, я скоро буду, — решительно произнес Йохан. — Я не боюсь, Йохан. Приезжай поскорее. Она повесила трубку. Некоторое время Йохан еще слушал короткие гудки, а потом откинулся на спинку кресла. Ему хотелось быть там, с ними. С ней. Безумно хотелось домой. И не завтра к вечеру, а сейчас. Сию минуту. До конца командировки оставалось два дня, но теперь у него есть законный повод убраться из душной столицы раньше намеченного времени. В Берлине дул колючий промозглый февральский ветер, сопровождающийся бесконечным дождем, но он задыхался. Его душили отчаяние и безысходность. Сегодня с утра, отправляясь на семинар, он купил у мальчишки свежий номер Бильда. Передовица кричала о новом процессе над нацистскими преступниками. В Италии. Из статьи он узнал, что троих из пятого танкового батальона судят за расстрел мирных жителей в итальянской деревушке Битти. Автор, к его чести, без лишней истерики, рассказывал про пятьдесят семь погибших и больше тридцати сожженных домов. Кто-то что-то видел, кто-то слышал, в итоге отыскали трех козлов отпущения. Одного вытащили аж из Ландсберга. Интересно, в случае вынесения обвинительного приговора, а в этом, судя по тону статьи, сомневаться не приходилось, как он будет отбывать наказание? Десять лет в Ребиббии, десять в Ландсберге? Йохан долго сидел в холле отеля после завтрака. Меньше, чем через час его доклад о словесности зрелого средневековья, а в голове ни одной связной мысли. От прочитанного становилось тошно. Подобные процессы прокатились по всей Европе для того, чтобы окончательно закрепить в сознании масс образ врага. Только для этого и ни для чего больше. Прав был Гегель, все в истории повторяется дважды: сначала была трагедия восемнадцатого года, теперь настал черед фарса. Пятьдесят семь погибших. Много? Мало? Он не знал, виновны ли подсудимые, он прекрасно знал, что творится при наступлении: гул, грязь, смрад, вспышки снарядов, град пуль. Военные преступники… пятьдесят семь погибших… А как быть с тремя тысячами в Дюрене? Кто были эти трое? Танковый экипаж? Их узнали? Танковый экипаж узнали? Запомнили? Обливали бензином дома и поджигали? Это на четвертом-то году войны? Да они к тому времени над каждым литром горючки тряслись, ему ли не знать? Чем он отличается от тех, кто сидит сейчас в римской тюрьме в ожидании суда? Разве он не защищал нацистский режим с оружием в руках? Армия, захватившая Францию, Бельгию и Голландию теперь объявлялась преступной, а армия захватившая Эстонию Латвию, Литву, Бессарабию — освободительной. Вот он — парадокс мирного времени: суда еще не было, а приговор-то уже вынесен. Вот он, на передовице — нацистские преступники. Он выступил на конференции. Ответил на вопросы. И даже, как ему показалось, произвел благоприятное впечатление на коллег. В перерыве успел переброситься парой слов с преподавателем штутгартской академии, а уже под конец к нему подсел какой-то профессор из Лилля. — Вы не верите в то, о чем говорите. Как вы собираетесь убедить в этом других? Йохан ничего не ответил, он внимательно посмотрел на профессора. Мужчина был чуть моложе его отца, с глубокими залысинами, в огромных очках с толстыми корректирующими диоптриями. Эта фраза не выходила у него из головы. Профессор говорил по-французски. С чего бы это? Откуда он знал, что Йохан его поймет? Кто он? Просто самоуверенный старикашка? Шпион? Может, так люди и сходят с ума? В четыре он был уже в кабинете Вальца. Зря он сюда пришел. Йохан это понял, вернее, почувствовал, когда подавал свой паспорт на проходной. Вышколенный юнец в униформе мельком глянул на него, потом на фотографию в документе, долго что-то отмечал в журнале посещений, кому-то звонил, в итоге исчез из своей будки минут на десять, а когда вернулся, сжимал в руках вожделенную голубую картонку разового пропуска. К тому времени Кённигу хотелось послать все к чертям и отправиться спать в отель. Так бы он и сделал, если бы клерк не забрал его паспорт. Теперь он сидел в кресле для посетителей и терпеливо ждал, пока Дитрих закончит телефонный разговор. Вальц не торопился. Он добродушно посмеивался, интересовался здоровьем жены и детей неизвестного собеседника, спрашивал о планах на предстоящие выходные, сговорившись в итоге встретиться в Хайди в субботу. Йохан окинул комнату взглядом. Ничего примечательного: кожаное кресло, дубовые панели, стол для совещаний, куча телефонов по левую руку. Ему случалось в таких бывать, получать представления о награждении или о присвоении очередного звания. Вот в таких кабинетах и начинаются войны. В тихих просторных комнатах с дубовыми панелями. Это заканчивается все на передовой. Заканчивается висящими на деревьях кишками и оторванными руками. Потом в таких же кабинетах решается, кто из тех, у кого остались целы руки и кишки, теперь военный преступник, а кто герой. Тем временем, Дитрих попрощался с собеседником и положил трубку. — Рад тебя видеть, — Вальц протянул Йохану руку и дежурно улыбнулся. Они стали видеться гораздо реже. В последнее время в основном перезванивались. В Мюнхен Дитрих теперь приезжал раза два в месяц. В эти выходные он идет с кем-то пить пиво в Хайди, пока его сын будет произносить свое первое слово или делать первые неуверенные шаги. Краем глаза Йохан заметил на столе утренний Бильд. — Читал? — он кивнул на газету. Дитрих тут же сменил протокольную учтивость на предупредительную настороженность. — Читал. — И что думаешь? — А что должен? Пару раз до этого у них уже случались подобные разговоры. Йохан прекрасно знал, что Вальцу они не по душе. Дитрих свято чтил принцип «здесь и сейчас», стараясь как можно реже вспоминать военные годы. Йохану казалось странным, но Дитрих пытался делать вид, что этого их прошлого будто бы не существовало вовсе. Если бы речь шла о ком-то другом, Кённиг бы счел это слабостью, но только не в случае с Вальцем. Вальц не терпел армейских баек, не пускался в долгие пространные рассуждения о смысле жертв немецкого народа и вот таких тем тщательно избегал. И, все-таки, газета лежала на его письменном столе. Стало быть, тоже зацепился за заголовок. На несколько минут в воздухе повисло молчание, которое первым прервал Дитрих: — Они убили гражданских, что думать? Фразу эту он произнес нарочито небрежно, давая понять, что не видит повода полемизировать на этот счет. Все и без того ясно. Нет, его сослуживцем определенно можно было восхищаться. За всю жизнь Йохан не встречал большего прагматика, чем Дитрих Вальц. — Выпьешь чего-нибудь? Он бы выпил. Но не того, что мог предложить Вальц в четыре часа дня. Не к месту вспомнилось, как в марте сорок третьего, в России, он пил коньяк из горла. Сейчас он бы душу продал за это дивное ощущение: короткое жжение в горле, разливающееся приятным теплом внутри, а следом — абсолютное, глубокое спокойствие. Он посмотрел на Дитриха. Тот стиснул зубы. Забавная получалось штука: несколько лет назад у них было одно настоящее на двоих, а теперь, два разных. И не просто разных — взаимоисключающих. Йохан упорно не желал вписываться в уютную картину мира Дитриха Вальца. А Вальц не видел смысла заламывать руки над пепелищем. К чему махать кулаками после драки? Теперь можно сколько угодно вздыхать и сокрушаться, но в этом нет созидательного начала. Это путь саморазрушения. Жизнь продолжается, и надо учиться жить в новом мире. Выжить любой ценой — разве не это первый долг вида homo? Прав был Дитрих. Но почему от этой правды становилось так противно? Почему настойчиво казалось, что она отдает низостью? — Гражданских… — глядя в стену, повторил Йохан. — Ты помнишь Дрезден? Двести пятьдесят тысяч. Ни одного военного объекта. Вальц молчал. На спокойном до тошноты лице не читалось ни единой эмоции. Понять, о чем Дитрих сейчас думает было невозможно. — А Дюрен? Дюрен помнишь? Только наши раненые и старухи с детьми. Тут Вальц неожиданно вскочил с места и саданул кулаком по столу с такой силой, что на столешнице подскочил тяжелый малахитовый письменный прибор. — Черт подери, Кённиг, чего ты от меня хочешь?! Мне, что, стенать?! Посыпать голову пеплом?! Думаешь, ты единственный, кого воротит от того, что сейчас творится вокруг?! Таким Йохан видел непрошибаемого Вальца впервые. Чего-чего, а самообладания ему было не занимать. За это Йохан его и ценил. На фронте Вальц в самых непредсказуемых и, казалось, безвыходных ситуациях умудрялся сохранять холодную голову и железную выдержку. До этого момента, Кённигу казалось, что вывести из себя Дитриха Вальца задача не просто сложная — невыполнимая. Удивительным было и то, что он практически не поменялся в лице: не темнел взгляд, не наливались кровью щеки. Эта истерика выдавала простую истину — под прочным панцирем такого востребованного в мирное время конформизма еще теплилась совесть, а это значило, что не все потеряно. — Я все помню: и Дрезден, и Дюрен, и Гамбург! Тут Дитрих словно осекся и вернулся за стол. — И Смоленск помню, и Харьков, — чуть тише добавил он. — Я все помню, а еще больше — знаю. Вот здесь узнал, — Вальц обвел рукой комнату. — И не дай бог тебе когда-нибудь это узнать, потому что не живут с этим знанием. Невозможно с ним жить. Под конец своей речи Дитрих понизил голос едва ли не до шепота. Он в упор смотрел на Йохана, словно выжидая. А чего было выжидать? Шесть лет они закрывали друг друга от пуль, а что теперь? Кому он сделает лучше, если сейчас демонстративно уйдет, громко хлопнув дверью? Кто выиграет от их разобщенности? Йохан встал с места и, молча, протянул ему руку. Вальц, не колеблясь, крепко стиснул ее в ответном рукопожатии. Не говоря ни слова, Кённиг направился к двери. — Куда ты сейчас? — крикнул ему в спину Дитрих. Уже на пороге, Йохан на мгновение обернулся. — Домой…