Я не боюсь

— Тебя напрасно потревожили, милый, ничего серьезного. И доктор так сказал, — Хильда полусидела на своей широкой кровати. Поверх одеяла лежал какой-то пухлый том, а на прикроватной тумбочке теснились пузырьки с каплями и таблетками, ароматно дымилась чашка с травяным чаем. Йохан поправил подушку, чтобы ей было удобнее. — Правильно сделали, что потревожили. Я слойки привез, оставить тебе? Хильда поджала губы. — Анна будет недовольна… Йохан бросил быстрый взгляд на дверь и заговорщически подмигнул Хильде. — Мы ей не скажем, — он вытащил из коробки пирожное и положил на тумбочку рядом с чашкой. Она на мгновение сложила руки в благодарном молитвенном жесте. Он вышел из ее комнаты со странным чувством. На душе было муторно. После скверной статьи и разговора с Вальцем, не отпускало ощущение какой-то мелкой гадливости. Что это, черт подери? Историю пишут победители, разве он не знал? Можно ненавидеть эту нехитрую истину, но невозможно отрицать, даже когда все внутри отторгает ее. Историю пишут победители… что это значит? Значит, согласиться с тем, что в Ландсберге сидят военные преступники? А сколько еще отыскалось бы военных преступников, будь они живы? Были бы там те, с кем они в окопе по кругу передавали друг другу последнюю пачку папирос? Его жена по обыкновению болтала с Иммой на кухне, именно оттуда доносился ее голос. Почти неделю он мечтал его услышать. Ее голос возвращал в «здесь и сейчас», вырывал из бездны отчаянных мыслей. В мгновение в сознании все смешалось. Снова хотелось бежать. Ото всех. И в первую очередь — от себя. Йохан быстро направился в кухню. Не говоря ни слова, он схватил Анну за руку и потащил к выходу. — Милый, ты что? — испуганно спросила она уже на лестнице. — Йохан, что происходит? Он не отвечал. Поднявшись на второй этаж, он втолкнул ее в спальню и быстро запер дверь. Он попытался поцеловать ее, но она с силой уперлась руками ему в грудь. — Да, ты с ума сошел?! Он все еще сжимал ее локоть, но теперь смог ее разглядеть. Все, как тогда… все, как он помнил… девчонка… маленькая… напуганная… озябшая… даже губы дрожали… Только огромные глаза метали молнии. Если бы взглядом убивали, у него не было бы шансов. В огромных карих глазах полыхала самая настоящая ярость. Пусть так. Это лучше, чем презрение. Она вырвалась и бросилась к двери. Когда он ее окликнул, она уже схватилась за ручку. — Анна! Постой… Она замерла, не оборачиваясь. Что, черт подери, он творит? В глазах все плыло, кровь стучала в висках, а пальцы немели. Он впрямь с ума сходит? Йохан подошел и осторожно обнял ее сзади, уткнувшись лбом в ее плечо. — Прости… Не отталкивай меня, прошу тебя, только не сейчас… Она молчала, напряженная, словно натянутая струна. Сколько это длилось? Минуту? Две? Йохан вспомнил их первый разговор: Всего секунду. Но ее нужно пережить. Тянется она мучительно долго. Сердце успевает остановиться. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем она обернулась. — Я все сделаю… — произнесла она тихо, — все, что ты хочешь… только… только не спеши, ладно? Не торопись, милый, хорошо? Напряжение сменила дрожь. Дрожащими пальцами она развязала фартук и стала расстегивать маленькие пуговицы на домашнем платье. Йохан перехватил ее руку. — Прости меня. Ты испугалась? Она взглянула на него с какой-то фатальной решимостью, словно в следующее мгновение собиралась прыгнуть с обрыва. — Нет… я не боюсь, Йохан. Я не боюсь. Платье скользнуло к ее ногам, и теперь она стояла перед ним в одной тонкой сорочке. — Иди ко мне… закрой глаза… — Анна протянула ему руку. Он послушно шагнул к ней и сомкнул веки. Он чувствовал, как она снимает его пиджак, расстегивает рубашку… а потом, ее губы… теплые… нежные… на шее, на подбородке, на обгоревшем плече… Нет, больше он не закроет глаз. Ему нужно было ее видеть. Сейчас, в этот самый момент, это было важно, как никогда. Он подхватил Анну на руки и отнес на кровать. Она обнимала его и что-то шептала… по-русски. Она начинала говорить по-русски, когда волновалась, или когда они были вместе… Что она говорит? Потом… потом… Он спросит ее потом, сейчас это не важно. Важно только ее сердце… он слышит его… оно бьется быстро-быстро… и тревожно… словно пойманная птичка… — Боже… боже… — она прикрыла глаза. — Нет… — Йохан погладил ее по щеке. — Посмотри на меня… Анна послушалась. — Родная моя… сокровище мое… я люблю тебя… люблю… Ничего больше не существует… только она… только ее тепло. Он его чувствует… чувствует, как разливается глубоко в ней… чувствует, как мгновение спустя она сильнее стискивает его плечи и едва слышно вскрикивает. Йохан лежал, потираясь щекой о ее живот, едва осязаемо касаясь губами покрывшейся мурашками кожи. — Скажи «Анечка», — вдруг попросила она. Он приподнялся на локте и посмотрел на нее. Анна была прекрасна… Растрепанные волосы, разметавшиеся по подушке. Зацелованные губы. Сияющие глаза. Это было необъяснимо, и этот парадокс его восхищал. С первого дня она будила в нем нежность и заботу, ее хотелось оберегать, он боялся к ней прикасаться. Но, сидя в зале, глядя на нее, с приподнятым подбородком, с красным цветком в волосах, окидывающую партнера надменным взглядом, он чувствовал самую настоящую жажду. Дикую. Безумную. Иссушающую. И это завораживало. — Ну же… скажи… А-н-е-ч-к-а… Йохан попытался повторить за ней: — А-н-и-ч-к-а… Она довольно улыбнулась. Наверное, теперь самое время задать этот вопрос. — Что ты говоришь, когда мы вдвоем? Анна взъерошила его волосы. — Говорю «боже»… — тихо ответила она. — Призываешь его в свидетели? — Да… пусть видит, что я не делаю дурного… просто люблю… Вот, как получалось: ту, что для него дороже всего мира, он сам посадил на скамью подсудимых. Вынуждал оправдываться до конца жизни. Доказывать, что в ее чувстве нет ничего дурного. Йохан притянул ее к себе и крепко обнял. — Не отдам!.. Никому… Ни русским, ни богу, ни дьяволу… Никому!