Я не боюсь

К марту Хильде стало хуже. Она медленно угасала, и это становилось очевидно всем. Самым страшным было то, что она сама перестала цепляться за жизнь. Каждый день ее воля медленно таяла. Она ожидала неизбежного с молчаливой покорностью и, как порой казалось Анне, едва ли не с радостным предвкушением. Анна отказалась от «Спящей красавицы», потом от «Коппелии», сидела рядом с ее постелью, варила несоленые бульоны и каши, готовила капусту на пару и каждое утро ждала герра Ройса. Хильда сильно похудела. Теперь Анна легко ее поднимала и усаживала в кресло, чтобы перестелить кровать. Иногда, обкладывая высохшую старуху подушками, Анна прятала подступившие слезы. Тут в Хильде просыпалась прежняя твердость духа. — Снова рыдания, — жестко произносила она. — Сколько можно? Поди ты прочь. Видеть тебя не могу. Пусть эта безмозглая баба явится. Анна выбегала из комнаты. Когда-то, опрометью выбежав из крохотной мазаной избенки, спускалась к реке. Теперь она пряталась в библиотеке. Больше всего она боялась, что когда произойдет самое страшное, Йохана не будет рядом. Но, человек предполагает, а бог… Все произошло иначе. В середине марта, с утра, у Хильды случился приступ. Все они, втроем, сидели в гостиной. Потом из комнаты Хильды вышел врач и беспомощно развел руками. Это был не герр Ройс. Это был мужчина средних лет, высокий и крепкий. Врач неотложной помощи. Анна не помнила, представлялся он или нет. Помнила только торчащие манжеты белого халата из-под легкого пальто. Почему-то именно они бросились ей в глаза, когда она открывала ему дверь. — Она хочет вас видеть, — обратился мужчина к Анне. Йохан, все это время державший ее за руку, разжал пальцы. — Иди, — шепнул он. Уже у двери Анна достала платок, насухо вытерла глаза и вошла в комнату. Абсолютно поразительным было то, что Хильда Кённиг совершенно не производила впечатление умирающей. Анне даже показалось, что именно сейчас ее взгляд напоминает взгляд девушки с огромного портрета у входа. У Хильды была четкая связная речь, ясный ум и все такой же скверный характер. — Детка, присядь, — потребовала она. Анна села на кровать, рядом с ней. — Послушай меня, и не реви, ради бога, — грозно предупредила Хильда. — Я рада, что ты здесь. Рада, что вы есть друг у друга. Теперь мне спокойно, что Йохан остается не один. Видимо, все бабули мира одинаковы, подумалось тогда Анне. Она обещала Хильде не плакать, но подбородок, против воли, снова задрожал. — Хильда, — произнесла она тихо, — я жду ребенка. — О, милая, — старуха протянула к ней сухие руки и неожиданно крепко сжала Анину ладонь. — Дождалась под конец жизни. А Йохан знает? Анна отрицательно покачала головой. — Вот и правильно, молчи. Скажешь после похорон. Теперь Анна плакала, уже не скрываясь. — Ну, перестань, — Хильда сильнее сжала ее руку. — Кто же встречает счастье слезами? Все же хорошо, детка. Погоди-ка, — спохватилась она. — Вот, держи. Старуха сняла свое кольцо и протянула его Анне. — Хильда, я не могу… — Можешь! — твердо перебила она. — Мой простофиля об этом даже не подумал. Ну, да что с мужчин взять. Надень. Анна послушалась. Крупные, почти черные, сапфиры магически притягивали взгляд, а между ними маленькими искорками сверкали бриллианты. Анне было неловко. — Вот, так-то лучше, — довольно заключила Хильда. — Иди сюда. Старуха обняла Анну и поцеловала в щеку. Анна некрепко сжала высохшие плечи. — Будь счастлива, детка. Обещай мне. Анна сглотнула комок. — Я обещаю, Хильда. Обещаю. На негнущихся ногах Анна вышла из комнаты. Глаза застилали слезы, вокруг все плыло. Она на ощупь добрела до гостиной и растерянно остановилась в широком арочном проеме. — Йохан, — Анна бросила взгляд на свои руки и увидела расплывающееся серебристо-синее сверкающее пятно. — Йохан, — успела произнести она, прежде чем потемнело в глазах.

***

День выдался ясный и теплый. От противоестественности происходящего у Анны разрывалось сердце. На дворе стояла весна. Март — утро года. Все кругом просыпалось и оживало, яркое мартовское солнце рассеивало серую промозглость. Мир возвращался к жизни, а они собрались у высокого могильно камня. Йохан, Имма, Эрих, Эмми, даже Дитрих Вальц явился. В другое время Анна бы удивилась: Вальц не приехал, когда родился его сын, а на кладбище притащился. Но сейчас ей было плевать на Вальца. Хотелось только, чтобы все это скорее закончилось. С утра она не могла произнести ни слова. За эти шесть лет она как-то отвыкла от постоянно ходящей по пятам смерти, отучилась каждую минуту ждать горя, и вот смерть о себе напомнила. Это не похоронка с фронта, не крушение поезда, но от этого ни в коем случае не легче. К этому невозможно подготовиться. — Может быть, останешься дома? — спросил с утра Йохан. — Ну, как же… — удивилась она. — Ты только будь все время рядом, хорошо? Он был. Держал ее за руку, когда они шли за гробом, придерживал за плечи, когда они стояли у вырытой могилы. Теперь он сидел в столовой и бесцельно смотрел в пустоту. Анна не знала, что нужно говорить, и это ее напугало. Выходило, что горе у них не общее, а у каждого свое. Она подошла и, молча, положила руку ему на плечо. Словно очнувшись, Йохан прижался щекой к ее руке. — Мы остались совсем одни, — выдохнул он. — Нет, — Анна положила себе на живот его ладонь. — Нет.