Я не боюсь

Время летело незаметно. Ему казалось, что он только вчера забирал Анну с дочерью из больницы, и вот, Хелен уже полгода. Невозможно было описать, что произошло. Казалось, все идет по-прежнему, и в то же время весь его мир перевернулся. Он стал иначе смотреть на окружающих, на работу в университете, на дом, в котором жил с детства, даже на себя. Просто в один миг все стало по-другому. Даже его чувство, которое, казалось, не могло быть больше, переросло самое его. Анну он боготворил. Видя ее с утра, уставшую, невыспавшуюся, выходящую из детской, ее хотелось заслонить собой от всего мира. Она никогда не жаловалась. Еле стоя на ногах, она улыбалась ему и быстро бросала: — Ты уже встал? Я сейчас спущусь. — Спустишься? Попробуй поспать хотя бы два часа. Анна благодарно кивала. Укачивая Хелен, она порой говорила: — Ты только посмотри — ничего моего. Как будто меня даже рядом не было. Имма отмахивалась. — Бросьте, фрау Анна, еще не известно ничего. — Да все уже известно, — вздыхала она и чуть не плакала. Йохан изумлялся. Ну, не может же она всерьез обижаться? Иногда он над ней подшучивал: — Берти, это называется «тщеславие». Как-то, вернувшись из университета, он услышал из детской ее голос. Русскую речь. — Ну, вкусно? Правда? Ну, давай… ам… еще одну… ам… Он осторожно приоткрыл дверь и увидел, как дочь, сидящая у нее на коленях, в такт каждого «ам» послушно открывает ротик и проглатывает ложку фруктового пюре. — Боже, какая умница! Какая молодец! — восхитилась Анна. Йохан вошел в комнату. — Что ты ей сказала? — Сказала, что она молодец. Анна усадила ребенка в детский стульчик и слизнула остатки пюре с маленькой ложки. Выглядело это как-то особенно трогательно. Для Йохана перестали иметь значение философские споры, самокопание, поиски иллюзорного смысла. Теперь все мысли были лишь о двух самых дорогих ему людях. Больше никого и ничего не существовало. Именно поэтому он и не придал значения свежей статье в Шпигеле о выходе книги какого-то сумасшедшего, утверждающего, что рассказы чудом выживших лагерников имеют очень мало общего с правдой. Попадись ему эта статья на год раньше, он бы зубами в нее вцепился, бросился обзванивать всех знакомых преподавателей, сослуживцев, наводить справки, поехал бы лично беседовать с автором. А теперь? Теперь он просто бросил газету в верхний ящик стола, чтобы Имма с утра ее не выбросила, когда будет прибирать в кабинете. Он решил, что прочтет заметку, но позже. Теперь вся эта шумиха происходила где-то далеко. Не на его планете. Возможно, он и не вспомнил бы о газете, если бы не Хелен. В ту ночь она никак не желала засыпать. Анна вставала раз пять. В последний раз его жена поднялась и села на кровати, сокрушенно уставившись на часы. — Не могу больше, — простонала она. — Не могу… не могу… Йохан положил руку ей на плечо. — Засыпай, я сам к ней схожу. Потирая на ходу глаза, он поплелся к детской кроватке. — Ну, что, бунтарка, — Йохан взял дочь на руки. — Не будем спать, раз не спится. На сегодня сон отменяем. Только маме дадим отдохнуть. Он медленно шел по коридору и тихонько напевал. Песнь моя летит с мольбою Тихо в час ночной. В рощу легкою стопою Ты приди, друг мой Вместе с Хелен он спустился на кухню, налил стакан сока. К тому времени дочь притихла у него на руках и с интересом наблюдала за происходящим. — Тебе просто было скучно, да, милая? Наверняка, скучно. Значит, будем развлекаться. Йохан не спеша поднялся в библиотеку, сел за стол и откинулся на высокую спинку кресла. Хелен начинала дремать, а он к тому моменту уже окончательно проснулся. Тогда-то он и вспомнил о припрятанном в верхнем ящике стола Шпигеле. Аккуратно, чтобы не разбудить ребенка, он извлек газету и положил перед собой. Статья была большая — целый разворот. Из нее Йохан узнал, что это уже второе издание книги, более детальное дополненное исследование. То тут, то там продолжали вспыхивать судебные процессы над очередными нацистскими преступниками. Италия, Израиль, Франция, США, Польша. В глазах рябило от этих заголовков. Йохан давно перестал следить за этим фарсом. К правосудию эти показательные выступления имели такое же отношение, как советские «Красные маки» к балету. Если не считать памятного разговора с Вальцем, последний громкий процесс за которым он следил, был суд над Бромелем. Это было нетрудно: о сенсационных показаниях Бромеля трубили все наперебой, печатались стенограммы заседаний. Миллионы задушенных газом, пятьсот тысяч смертей по иным причинам, окончательное решение. Подробности этого процесса передавались из уст в уста, о нем шептались в коридорах университета, обсуждали в телефонных разговорах и курилках. О нем говорили кто с ужасом, кто со смаком. Йохан хорошо запомнил фотографию Бромеля, снятую во время произнесения последнего слова. Тщедушный осунувшийся старик, с глубоко запавшими глазами, а ведь ему на тот момент не было и пятидесяти. Его пытали. Сомнений в этом не было. Бромель, смотревший с разворотов тогдашних газет, уставший и сломленный, мог взять на себя и распятие Христа. И вот, среди этой вакханалии, выходит книга бывшего узника, так диссонирующая с настроениями в теперешнем обществе. Автор — французский еврей, сидевший в лагерях с середины сорок второго до конца войны, утверждал, что ни историй рассказанных Бромелем, ни сотен подобных, поведанных свидетелями, никогда не происходило. Это было невозможно ни с точки зрения логики, ни с точки зрения физики и химии. Идиот или герой? Писать подобное сейчас было равносильно самоубийству. Он не заметил, как неловко повернулся, и Хелен беспокойно заворочалась у него на руках. — Прости, мой ангел, — тихо произнес Йохан. Удивительно, но портрет автора поместили в конце, а не в начале статьи, а фотографию выбрали до того скверную, что Йохан даже не сразу узнал его. Вы не верите в то, о чем говорите. Как вы собираетесь убедить в этом других? Профессор из Лилля. Жиль Маруани. Он запомнит это имя. Весь следующий месяц он искал о безумном французе все, что только возможно. Сведения были весьма скудные: преподает историю в Лилле, участвовал в Сопротивлении, баллотировался в конгресс. Отец Маруани был арестован в первую мировую за отказ идти на фронт, а его самого арестовали за это же в сорок втором и продержали в лагерях до конца войны. На этом фоне его заявления казались вдвойне безумными. Поводов для симпатии к Германии у французского профессора не было. В отличие от мемуаров других бывших узников, рвавшихся поведать миру о преступлениях нацистов, уничтожавших несметное количество человеческих душ на завтрак, обед и ужин, отыскать книги Маруани было трудом поистине подвижническим. Его исследования печатались малым тиражом, причем не в родной Франции, а в США. Йохан поднял на уши всех коллег, ездил к Дитриху, даже слетал на пару дней в Вашингтон. Мало-помалу, через друзей, сослуживцев, случайных знакомых, участников международных конференций в библиотеке на втором этаже собралось все, что успели напечатать к тому моменту. Йохан не выходил из кабинета сутками. Даже над своей диссертацией он работал с меньшим рвением. Чем больше он читал, тем больше восхищался этому беспримерному подвигу человеческого характера. Маруани колесил по Европе, лично беседовал со свидетелями судебных процессов, авторами книг, описывал свои собственные воспоминания, сидел в архивах, общался с физиками, инженерами, химиками, судьями и адвокатами, по крохам восстанавливая истину, которую никто не хотел слышать. Истина эта стоила ему карьеры, личной безопасности и, наверняка, отношений с родственниками, друзьями и ближним окружением. — Ну, как твои раскопки? — Вальц был в прекрасном расположении духа, о чем свидетельствовал бодрый голос. Прижимая плечом трубку к уху, Йохан раскладывал на столе переснятые фотографии лагеря Биркенау, сделанные летчиками американской авиации. — Идут… — Знаешь, на моей памяти еще никому не приносило удовлетворения копание в прошлом. У тебя ведь теперь дочь, жена-красавица, должность. Ты не под следствием, не на виселице. Чего еще нужно? Живи себе счастливо и … Вальц замолчал. Помалкивай — мысленно закончил его фразу Йохан. Живи и помалкивай. Занятно было слышать рассуждения о жене и дочери от человека, который видел своего сына по пять часов в неделю. С каждым таким разговором они словно становились дальше друг от друга, поэтому теперь Йохан сам пресекал едва начавшуюся полемику. — Ты к нам-то когда, большой человек? — поинтересовался Йохан, словно не слышавший его последней реплики. — Думаю, в конце апреля. — Вот и отлично. Заходи, выпьем пива, побеседуем. Вальц пообещал заскочить, но встретиться у них так и не получилось. На конец апреля была назначена литературная конференция в Лионе. Еще никогда Йохан не ждал своего отъезда с таким нетерпением. Анна обижалась. — Торопишься от нас сбежать? — Будь моя воля, я был бы с вами все время в мире, — успокаивал ее Йохан. — Ну, что тогда? Что ты задумал? Думаешь, я не вижу ничего? Она садилась рядом и смотрела внимательно своими большими глазами, требуя ответа. — Маленький мой стальной человечек, я расскажу тебе все, но не сейчас. Подождешь немного? Она вздыхала: — Разве у меня есть выбор? В самом деле, Йохан всегда очень неохотно соглашался на командировки. Он не любил уезжать из Мюнхена даже на день. Маленький мирок, чутко и кропотливо созданный Анной в его родительском доме, не хотелось покидать даже в случае крайней необходимости. Видеть ее и Хелен каждый день было жизненно необходимо, а в отъезде приходилось довольствоваться лишь долгими телефонными разговорами. Этаким суррогатом общения. Но, это был совершенно особый случай. Теперь преодолев четырнадцатичасовой путь по кошмарным французским дорогам на старом арендованном Пежо, он сидел на самом верху огромной аудитории лилльского университета и наблюдал за стоящим на кафедре Маруани. Невысокий старичок с таким упоением рассказывал десяткам студентов о военных походах Карла Великого, что казалось сам готов вскочить на коня и отправиться за отважным императором в Италию, подавлять восстание лангобардской знати. В аудитории стояла мертвая тишина. С первых минут Маруани завладевал вниманием слушателей и виртуозно удерживал его все два часа лекции. Йохан поймал себя на мысли, что мечтал бы быть его студентом. Теперь для него совершенно иной смысл приобрела фраза профессора, сказанная ему полтора года назад в Берлине. Узкоплечий, с глубокими морщинами на лбу, Маруани время от времени суетливо перекладывал бумаги на столе, поглядывал на часы. Сколько таких Йохан видел на послевоенных немецких улицах, стоящих за миской супа, раздаваемого работниками красного креста. А ведь этот щуплый старик был членом Сопротивления, печатал антинацистские листовки, почти четыре года провел в лагерях, получил медаль Сопротивления после войны. Уже почти десять минут, как начался перерыв, но аудиторию никто не покидал. Студенты задавали вопросы, перебивали друг друга, боясь не успеть. Жиль начинал отвечать одному, заверяя другого, что следующее занятие начнет именно с его темы. Йохан заметил, что на лекции Маруани отсутствовала привычная модель профессор-студент, для аудитории человек, стоящий на кафедре, был скорее проводником в другие страны и эпохи. Он не делал различий между ними, не кривился презрительно чьему-то невежеству, предпочитая общение на равных. Как ни прискорбно было это осознавать, но после этого занятия Йохан ясно ощущал свою бездарность, как педагога. В конце концов, студенты разошлись, а Йохан так и остался сидеть на своем месте. Маруани заметил его не сразу. — Чем я еще могу быть вам полезен, молодой человек? Йохан поднялся с места и стал спускаться к кафедре. — Ох, — довольно всплеснул руками Жиль, — мсье Кённиг. Чем обязан? — Профессор, однажды вы дали мне совет… — Да, — решительно перебил его Жиль. — Дал. К которому вы, судя по вашему выступлению в Лионе, не сочли нужным прислушаться. — Вы были в Лионе? — удивился Йохан. — Был, разумеется, — Маруани приподнял брови. — Это, в некотором роде, моя профессия. На мгновение Йохан замолчал, подбирая слова. Он часто представлял эту встречу в сознании, и там, в своих мыслях, всегда был куда смелее и красноречивее. — Я приехал сказать вам спасибо. Старик замер, а потом медленно опустился на стул. — И попросить, — тут же быстро добавил Йохан. — Попросить? — Маруани удивленно поднял брови. — Попросить. Выступить перед моими студентами. Жиль добродушно усмехнулся. — Не проще ли обратиться с этим к мсье Штеглиху? — Проще, — согласился Йохан, — но Штеглих — офицер Вермахта. Все воспринимают его изыскания, как попытку себя обелить. Вы же — другое дело. Все это время Маруани не сводил с него глаз. — Так или иначе, спасибо за доброе слово, — наконец произнес старик. — Кажется, вы первый. Слово, сказанное вовремя — бесценно. А не вовремя — смертельно. Маруани помолчал с минуту. — Вот Бруно сожгли не за его открытие, а за не вовремя сказанное слово. Иногда люди просто не готовы к правде. — К правде не готовы только лжецы и подлецы, — резко бросил Йохан. Профессор снисходительно покачал головой. — Вы еще слишком молоды, мсье Кённиг, — он приподнял руку, предупреждая возражения. — Знаю… знаю: верх цинизма говорить это боевому офицеру. Я не стану бравировать возрастом, но поверьте, скоро вы поменяете свое мнение. Ваше высказывание столь же неверно, сколь и категорично. Люди бегут от правды по самым разным причинам. В том числе и исключительно порядочные. Задайте себе вопрос, разве вы не прячетесь от правды каждый день? Разве не пытаетесь запихнуть подальше в подсознание неудобную истину? Если будете честны с собой, то ответ будет утвердительным. К правде об этой войне люди еще долго не будут готовы. — Вас это, как будто, не останавливает. — Не останавливает. Вы правы. У меня осталось совсем немного времени, чтобы успеть рассказать свою правду. Я не могу ждать, когда поменяется сознание масс. — Мсье Маруани, у меня нет права настаивать, — сказал Йохан, — я не могу вас заставить, но ведь что-то побудило вас писать и говорить то, о чем вы пишете и говорите. Сейчас целому поколению немцев пытаются навесить комплекс вины за то, чего они не совершали. Делают все, чтобы в их сознание намертво въелась привычка стыдливо опускать глаза, когда заходит речь об их отцах и дедах. Эти люди громко и с пафосом клеймят нацизм, но как назвать то, что сейчас происходит с немецким народом? Насмешки, ложь, унижение его истории и традиций. Вспомните, ведь все это уже было сорок с лишним лет назад. Йохан опустил глаза. — Чем это закончилось, теперь все знают. — Вот, — восхищенно произнес профессор, — именно так вы должны были говорить в Лионе. Ну, полно дискутировать. Составите мне компанию за обедом? — С радостью, — Йохану, в самом деле, хотелось есть. И курить безумно хотелось. — Вот и чудесно, — заключил профессор, — только обедать будем у меня. Не терплю забегаловок. Не пугайтесь, я живу рядом. Маруани действительно жил на соседней улице. Войдя в небольшую тесную квартирку, Йохан словно очутился в рабочем кабинете отца, где всегда царил перманентный рабочий беспорядок. Для безумного количества книг не хватало шкафов, и они теснились кривоватыми высокими стопками прямо на полу гостиной. Рядом с письменным столом на пробковой доске были прикноплены какие-то чертежи, тетрадные листы с расчетами. На столе были разложены фотографии, тетради, альбомы, на самом краю, в углу ютилась пишущая машинка. Йохан оглядывал этот маленький хаос в немом восхищении. Поиску той самой правды старик решил посвятить свою жизнь. Маруани гремел посудой на кухне, иногда что-то говорил, но Йохан не мог расслышать слов и не отвечал. Он рассматривал книги. На полках теснились учебники, энциклопедии, литературные альманахи, а стол был усеян мемуарами бывших узников. Йохан взял одну книгу наугад. — Я спрашиваю: вы любите погорячее, или чтобы есть можно было? — вопрошал появившейся в дверях профессор. Старик бросил взгляд на книгу в руках Йохана. — Герштейн, — резюмировал он. — Пишет, что в Белзеце было уничтожено тридцать миллионов, а в двадцатипятиметровую камеру запихивали по восемь сотен за раз. Это тридцать два человека на квадратный метр. Маруани подошел к растерянному Йохану и взял книгу у него из рук. — К слову, пишет подобную чушь инженер, — добавил профессор. Он положил книгу обратно на стол и посмотрел на Йохана. — На основании этих показаний выносятся приговоры о пожизненном заключении и смертной казни. Пойдемте. — Жиль, вы курите? — спросил Йохан. — Нет, не имею обыкновения, но если вы желаете, то прошу, — старик придвинул к нему блюдце. С облегчением Йохан вытащил из кармана пачку сигарет. Профессор тем временем разлил по тарелкам суп и резал душистые помидоры. Йохан с удовольствием втянул ноздрями аппетитный аромат. — Как это называется? — поинтересовался он. — Чечевичная похлебка это называется, — деловито ответил Маруани. — Погодите, сейчас посыплю зеленью. А еще взгляните, что у меня есть. Жиль извлек из кухонного шкафа небольшую пузатую баночку. — Что это? — Это вишневый джем, — произнес Маруани едва ли не с придыханием. — Соседка приносит. Отчаянный старик, переживший войну, прошедший лагеря, сражавшийся на послевоенных кенгуровых судах с прокурорами, писавший книги, которые никто не хотел издавать, радовался как ребенок двухсотграммовой банке джема. Йохан был счастлив. Он очень хорошо знал это ощущение. Он помнил его с раннего детства. Впервые он испытал его, когда на Рождество в дверь постучал Санта Клаус. Много лет спустя они со Штефаном узнают, что это был отец, но тогда… ему было три, а Штефану шесть, и счастье было абсолютным. Потом, в деревушке под Белгородом, прижимая к щеке озябшие пальцы девчонки, которую видел второй раз в жизни, он снова его ощутил. Потом в «Комише Опер», когда смотрел «Жизель», и когда эта самая девчонка выпорхнула три дня спустя из машины Вальца и бежала ему навстречу. Последний раз совсем недавно, когда ему вложили в руки сверток, перевязанный атласной лентой, из которого на него смотрела дочь. И вот теперь. Слушая старого профессора истории, он был счастлив снова. Счастлив совершенно. Кроме вишневого джема, у Маруани отыскалась и бутылка Вионье. Профессор рассказывал, как долго искал издателя, вспоминал о буднях в лагере, о первом выступлении на суде. — На процесс Райля меня не пустили, — повествовал захмелевший Маруани. — Представьте: ладно экспертом не взяли, даже как частное лицо не пустили. С поезда сняли. Отправили домой. Йохан готов был слушать его бесконечно. Они сидели в кабинете на старом потертом диване. Йохан без конца курил, а Жиль говорил, вспоминал, потом внезапно замолкал и так же внезапно продолжал. — Знаете, Йохан, вот вы сказали, что не имеете права настаивать. А кто раздает эти права? Откуда они берутся? Вот я имею право вам сказать, чтобы вы не вмешивались? Погодите спорить. Моя страна, из-за моей борьбы с ветряными мельницами, сделала из меня, профессора истории, политика с радикальными взглядами. — Это неправда… — Что «неправда»? — изумился Маруани. — Это не борьба с ветряными мельницами. Вы представить себе не можете, чего стоят ваши слова для миллионов немцев, которым запретили говорить. Сначала превратили их в бессловесный скот, а теперь ведут на убой. Только прикрывают это линчевание не «новым порядком», а «борьбой за мир», «восстановлением справедливости», «раскрытием преступлений против человечности». Йохан хотел было сказать: «так, кто был честнее?», но осекся. — У меня недавно дочь родилась, — минуту спустя добавил он. — Не хочу, чтобы она стыдилась своей страны… и меня. Он не знал, есть ли дети у Маруани. Ничто на это не указывало. Никаких фотографий. Никаких упоминаний. Спрашивать он не решился. Жиль все это время вертел в руках бокал на тонкой высокой ножке. — Я приеду в Мюнхен, — неожиданно произнес он. — В сентябре. — Дочь родилась… — задумчиво повторил Маруани. Он, наконец, поставил бокал на столик и внимательно посмотрел на Кённига. — Лучше будет, если вы просто будете рядом с ней. Поверьте, дочери не нужен мертвый герой, ей нужен живой отец. А стыдиться… Если я в вас не ошибся, а жизнь научила меня неплохо разбираться в людях, стыдиться ей нечего. Маруани тяжело поднялся, подошел к столу и взял в руки пухлую красную папку. — Вот, — он потряс стопкой листов в воздухе. — Вебер — поджог дома, Францони — высылка из страны, с Хейфецем вообще не сильно церемонились — пырнули ножом в парке. Он швырнул папку на стол и снова повторил: — Дочь родилась… — Маруани вернулся к нему и устало опустился на диван. — Я не видел свою дочь пять лет. Старик немного помолчал, а после добавил: — Возвращайтесь к ним, Йохан. Ценнее в вашей жизни ничего не будет. Я приеду, обещаю вам. В сентябре.