Я не боюсь

Йохан возвращался домой с удивительно легким сердцем. Он вспомнил, как однажды Анна сказала: не стоит село без праведника. К чему сказала, теперь и не вспомнить. Кажется, какая-то девушка из труппы дала ей моток ленты для пуантов. Другие и не смотрели в ее сторону, а эта одолжила свою ленту. Во времена всеобщей лжи особенно остро начинаешь ценить истину. Удивительное чувство юмора у создателя: первым, и пока единственным, вступиться за немцев дерзнул еврей. Нет, разумеется, Штеглих тоже сражался отчаянно, но его никто не воспринимал всерьез. Он же из нации преступников. Чего ж удивляться, что он их выгораживает? Мысли теснились в голове, не давали уснуть. Йохан думал подремать в самолете, но не сомкнул глаз. В Мюнхен он возвращался вечерним рейсом, сошел с трапа, когда было почти семь. Зашел в городе в цветочную лавку и попросил собрать букет из огромных белых хризантем. Сейчас он сядет в такси и через полчаса будет дома. Йохан сам себя не понимал. Что случилось в этой поездке? Какое откровение снизошло? Что такого сказал ему старик? Почему этот разговор не идет из головы? Почему именно теперь так легко на душе? Своими словами Маруани разбивал стену из молчания и презрения, выстроенную вокруг немецкого народа. Нет, она не рухнула, конечно, но трещина в ней появилась. Может и крохотная, может едва заметная глазу, но она есть. Есть эта, будут и другие. Йохан открыл дверь своим ключом. Дома было удивительно тихо. Иммы не было видно. Он прошел на второй этаж и услышал голос Анны из детской. Слышишь, в роще зазвучали Песни соловья, Звуки их полны печали, Молят за меня. Йохан аккуратно приоткрыл дверь. Анна стояла рядом с кроваткой и держала Хелен на руках. Комнату заливал алый закат. Ее волосы блестели в лучах заходящего солнца, а малышка мирно засыпала у нее на груди. — Это серенада, а не колыбельная, — шепотом произнес Йохан. Анна вздрогнула и обернулась. В шутку она пригрозила ему пальцем. — Знаю, — так же шепотом ответила жена, — но она только под нее засыпает. Положив ребенка в кроватку, она на цыпочках прокралась к двери. — Цветы? Непохоже на вас, герр Кённиг, — Анна взглянула на него с притворным удивлением. — А это не тебе, — беспечно произнес Йохан. — Вот как? Кому же? — Знаешь, милая, — начал он с нарочитой серьезностью, — я должен тебе признаться… Я давно и безнадежно влюблен. Нужно было раньше сказать, но все никак не мог решиться. Анна остановилась на лестнице и сложила руки на груди. — Кто она? Йохан взглянул на свою жену. Она стояла на две ступеньки выше него и смотрела как будто с вызовом. — Берта Бергер, — решительно произнес он. — Балерина из Штутгарта. Люблю ее. С ума по ней схожу. Знаешь, когда она выходит на сцену… хрупкая, легкая, воздушная… время замирает, чтобы ей полюбоваться. — О, милый… — протянула Анна почти сочувственно. — Разве ты не знал? Она ведь замужем. Счастливо замужем. Вроде, и ребенок у них недавно родился. Я видела ее мужа. Он как-то в театр за ней приходил. Высокий, красивый, благородный… последний тевтонский рыцарь. Прости, но шансов у тебя нет. Она в нем души не чает. Анна мечтательно вздохнула. Йохан сжал ее запястье. — Ты им, как будто, очарована? Анна высвободила руку и коснулась его щеки. — Очарована? — она снисходительно улыбнулась. — Я им восхищена. Если бы я была на ее месте… Хоть день. Хоть час. Позвал бы — не задумалась… Йохан, не отрываясь, смотрел на нее. Явственно вспомнились слова Маруани. Возвращайтесь к ним, Йохан. Ценнее в вашей жизни ничего не будет. Он поднялся на одну с ней ступеньку и крепко ее обнял. — Анна, ты выйдешь за меня? — Ну, полно… пойдем ужинать. — Сначала ответь. — Ты же спрашивал уже. Забыл? — Отчего же? Помню. Но ведь ты тогда ничего не сказала. — Конечно, выйду, — Анна взяла из его рук букет. — Спускайтесь к столу, герр Кённиг.

***

Маруани приехал в сентябре, как и обещал. Приехал без предупреждения. Без телеграммы или письма. Его звонок застал Йохана за завтраком в благословенное пятничное утро. — Где вы, Жиль? Я сейчас приеду за вами. — О, герр Кённиг, бога ради, не спешите. Я пройдусь по городу. Давайте встретимся часа черед два у центрального входа в железнодорожный вокзал. Йохан повесил трубку, взглянул на часы и стал торопливо одеваться. — Берти, иди, поцелуй меня, — крикнул он в недра дома. Взволнованная Анна через минуту появилась в коридоре. — Что за спешка такая? Снова куда-то бежать, лететь, плыть… — Милая, это тот профессор, помнишь? Я тебе рассказывал. — Да ты и не рассказывал толком ничего, — растерянно ответила она. — Расскажу. Обязательно расскажу. Вечером поговорим. Йохан чмокнул ее в щеку и выскочил из дома. С Маруани они встретились у вокзала в условленное время. Йохан помог ему разместиться в отеле и пригласил на ужин. — Помню вашу нелюбовь к забегаловкам, Жиль. Буду рад, если примете мое предложение. Познакомлю вас с женой. — Охотно принимаю, — заверил его старик. — Только отдышусь. — Разумеется, отдыхайте. Я договорюсь с группой на завтра. — А на сегодня у вас другие планы? — Я думал, вы хотите отдохнуть. Прийти в себя. — Уверяю вас, к трем я буду в состоянии работать. — Если вы уверены, Жиль, то к трем я пришлю за вами такси. — Я уверен, Йохан. Я уже говорил вам, что у меня не так много времени. Йохан полтора часа рассказывал аудитории про Абеляра, его реализм и номенализм. Он пытался увлечь хоть кого-то из тридцати человек, сидящих напротив него, жаждой свободомыслия великого писателя и понимал, что терпит фиаско. Ведь Абеляр сам был педагогом, и число его учеников неуклонно росло. Целестин второй проехал тысячи миль, чтобы внимать речам великого богослова. Что должно произойти, чтобы хотя бы те, кто живет в двух автобусных остановках, не засыпали на его занятиях? Йохан сменил политику снисходительного презрения на образ увлеченного своим предметом преподавателя. Теперь каждый день, поднимаясь на кафедру, он, словно щедрый торговец, предлагал им почти даром великие традиции исповедальной литературы, раскладывал на воображаемом прилавке героический эпос раннего средневековья и красочную озорную поэзию трубадуров. Беда была в том, что это не находило отклика в их душах. — Что ж, думаю на сегодня достаточно, — подвел он неутешительный итог. Аудитория несколько оживилась. Нет, они не станут толпиться у его стола после объявления перерыва. Им не терпится сбежать, и они этого не скрывают. По крайней мере, честно. Стало быть, ему тоже следует быть честным. — Меньше, чем через десять минут я вас отпущу, и вы выйдете из этой аудитории, но прежде, чем это произойдет, я хотел бы просить уделить мне еще два часа своего времени. Не думаю, что прошу многого. Еще два часа, и я избавлю вас от своего общества до конца вашего обучения в этих стенах. Он не собирался этого говорить. Не планировал на публику громко хлопать дверью. Слова эти прозвучали сами, а после них на душе стало удивительно легко. Почти так же, как после возвращения из Франции. — Как это понимать, герр Кённиг? Это была Лина Бауэр. В прошлом году ее работа по истории античной эстетики заняла первое место на общегородском смотре, и Йохан, не без основания, считал, что в этом есть отчасти и его заслуга. Лина первой решилась озвучить то, о чем молчали остальные двадцать девять. — Как понимать? — задумчиво повторил Йохан. — Вы больше не станете делать вид, что вам интересно у меня учиться, а я не стану делать вид, что мне интересно вас учить. Курс закончит герр Эбель. По аудитории прокатился удивленный приглушенный гул. — Дезертируете, значит? — а это был уже Фукс. Смышленый мальчишка, но слишком уж самоуверенный. Это был тот самый пресловутый максимализм, в котором его самого, Йохана, некогда упрекнул Маруани. Слово резануло слух. Вне всякого сомнения, именно на такой эффект Фукс и рассчитывал. Выходило, что теперь он, всегда рвавшийся на фронте в самое пекло, оставлял свои позиции. Бежал. Дезертировал. — Нет, — спокойно ответил Йохан, — предоставляю вам право выбора. — Какой же это выбор? Вы все решили за нас. Дильке. Ему-то от Йохана доставалось чаще других. Уж кто-кто, но этот-то должен был радоваться подобному исходу. — Так не пойдет, герр Кённиг! — Скоро ежегодная литературная конференция! — Решили бросить нас посередине курса! Выкрики раздавались с разных концов зала. — Вам плевать, что будет с нашим выпуском? Снова Бауэр. Она испытующе смотрела на Йохана, требуя ответа. Занятная получалась штука: они приходили сюда почти четыре года, а он четыре года стоял перед ними на кафедре, а выходило, что существовали они в параллельных вселенных и за все это время, сейчас, был их первый, вроде как, откровенный разговор. — Мне не плевать, — твердо произнес Йохан. — Именно поэтому я прошу вас задержаться после занятий. Не люблю излишнего пафоса, но может статься, что от этих двух часов зависит то, как сложится ваше будущее. Я прошу вас сделать это вне зависимости от того, как будут складываться наши дальнейшие взаимоотношения. Обещаю, что после мы вернемся к этому разговору. К приезду Маруани, из аудитории не ушел ни один человек. Йохан встречал профессора у ворот. — Вот видите, герр Кённиг, я же обещал вам, что буду готов к работе, — улыбался Жиль. Эта бравада Йохана не обманывала. Он видел, что старик храбрится. Йохан проводил его в зал и представил аудитории. За полчаса до этого он поставил на стол кувшин с водой и стакан. Сам Йохан занял место в первом ряду, среди студентов. Маруани добродушно улыбнулся аудитории, так же, как и Йохану несколько минут назад. — Рад вас приветствовать, друзья, — приветливо начал Жиль. — Герр Кённиг должен был вас предупредить о предмете нашего разговора, посему, смею надеяться на то, что в зале остались лишь те, кому эта тема интересна. Если же это не так, если кто-то в процессе моей речи решит, что он попусту тратит свое время или что он ошибся аудиторией, я прошу тихо, чтобы не отвлекать своих коллег, встать и выйти. Я обещаю вам, что отвечу на все ваши вопросы, которые у вас непременно появятся по ходу нашей дискуссии, но попрошу задавать их лишь после того, как я закончу. Теперь, пожалуй, приступим. Маруани разложил на столе какие-то записи. Йохан отметил, что за полтора часа Жиль ни разу в них не заглянул. Он словно снова оказался в Лилле. Тогда они после сытного ужина и бутылки вина просидели в крохотном прокуренном кабинете почти до рассвета. Вы не верите в то, о чем говорите. Как вы собираетесь убедить в этом других? Маруани без акцента говорил на немецком, он цитировал мемуары, приводил выписки из экспертиз, протоколов судебных заседаний. Он говорил и говорил. Йохан поймал себя на мысли, что совсем утратил чувство времени, но взглянув на часы, понял, что профессор с ювелирным изяществом уложился в намеченные рамки. — Теперь, прошу, ваши вопросы, — Жиль сел за его преподавательский стол и взглянул на аудиторию. В зале стояла звенящая тишина. На фоне этой сюрреалистичной тишины вдруг прозвучал голос Дильке: — Почему мы должны вам верить? Второй раз за сегодня Дильке его удивлял. Теперь Йохану показалось, что голос Ханса звучал как-то неестественно высоко. — Хороший вопрос, молодой человек. Правильный, — рассудительно произнес Жиль. — В самом деле: почему? Почти десять лет ваши учителя в школе, преподаватели в университете, заголовки газет, множественные передачи и фильмы рассказывают вам совершенно иное. Тут появляется сумасшедший старик и все это опровергает. Кому стоит верить? Вашим родителям, почтенным педагогам, талантливым радио- и телеведущим, воспоминаниям несчастных, переживших чудовищный молох войны, или этому сумасшедшему старику? Ведь ответ очевиден для любого здравомыслящего человека, не так ли? Только, видите ли, какой парадокс: я не предлагаю вам верить, я лишь прошу чуть более пристально изучить, с позиции логики и критического мышления, цифры и факты, известные всем. Ничего более. Меньше всего я хочу, чтобы вы что-то принимали на веру. Для вас не должно существовать даже такого определения, как «общеизвестные факты». Фактами для вас должно стать то, что вы видели своими глазами, что нашли в архивах, к чему пришли после многочасового изучения материалов. В аудитории вновь воцарилась тишина, а Жиль не спеша продолжил. — Теперь я хочу, чтобы каждый из вас на минуту представил себе следующее: вы живете на небольшой тихой улице. Вы, прямо скажем, не самый приятный в обществе человек, у вас нет друзей, нет родственников, вы нелюдимы, ненавидите мир, и он отвечает вам тем же. В одно прекрасное утро на вашем пороге появляются полицейские и предъявляют вам обвинение в убийстве молочника. Вы предстаете перед судом, прокурором в котором выступаю я. В суде я предъявляю труп, протокол вскрытия, орудие убийства, ну, скажем, топор, экспертизу орудия убийства, вызываю непредвзятых свидетелей. Вам остается лишь защищаться, искать алиби или рассчитывать на убедительность вашего адвоката. Жиль сделал небольшую паузу и окинул аудиторию взглядом. — А теперь представьте, что вы предстаете перед судом, в ходе которого я заявляю, что молочник убит, его труп сожжен и развеян по ветру, орудия убийства никто не видел, но зачем предъявлять его уважаемому суду, ведь всем и так ясно, что топор у вас есть. Как-то вы ведь топите камин? У вас нет камина? Но топор-то есть в любом случае, как у всякого рачительного хозяина. На суд являются ваши соседи, которые в один голос заявляют, что более мерзкого человека, чем вы, мир еще не видывал. Вы поливаете кипятком розы фрау Рутберг, отравили собаку герра Шульца, ненавидите все живое, то и дело бранитесь с почтальонами, вот и покойному не далее, как неделю назад, кричали через всю улицу, что прикончите его за скисшие сливки. Конечно убийца вы, какие сомнения? Кроме того, бедняга Джо ведь куда-то пропал. Где он, если ему не проломили голову топором? Жиль глотнул воды. — Теперь пойдем еще дальше. Представьте, что процесс ведет председатель профсоюза молочников. На скамье свидетелей появляется куча людей, которые либо никогда не жили на вашей улице, либо уехали оттуда задолго до того, как вы купили там дом, но все они в один голос твердят, что лично видели, как вы раскроили бедняге Джо череп. Подвергать этих свидетелей перекрестному допросу нельзя, ведь они и без того получили жуткую морально-психологическую травму, причиненную вашими чудовищными действиями. Бесчеловечно второй раз топтаться по их горю! Да и как можно им не верить, ведь, в отличие от вас, это сплошь уважаемые замечательные люди. Разве придет им в голову лгать? Вашего адвоката грозятся лишить практики за излишнее усердие, а из вас каждый вечер выбивают «чистосердечное» признание. Вы взываете к нормам права, и получаете ответ: тот, кто попрал все нормы милосердия и гуманизма не вправе требовать соблюдения процессуальных норм и законов юстиции. Судебное разбирательство длится бесконечно долго. Чем больше вы упорствуете и отрицаете свою вину, тем в большую пропасть скатываетесь. Ваших аргументов не слышат, ведь и для суда, и для присяжных, и для свидетелей все было ясно заранее. Все же очевидно, зачем тратить столько времени? Недели и месяцы каждый ваш день начинается и заканчивается тем, что вам со всех сторон без устали твердят: ВИНОВЕН! ВИНОВЕН! ВИНОВЕН! Вопрос: как долго вы выдержите подобное? На какой день поверите в свою вину сами или просто сдадитесь, чтобы прекратить этот кафкианский бред? Маруани замолчал и посмотрел на аудиторию. В воздухе снова повисла тишина. Йохану казалось, что все тридцать его студентов вытянулись в струну. Профессор быстрым движением руки потер переносицу и снова взглянул на зал. — Сейчас на подобном процессе пытаются вынести приговор целой нации. Не позволяйте этого сделать. Может быть, уже поздно. А может, еще нет. Никогда не миритесь с ложью. Вы не всегда сможете что-то доказать окружению. Но себе. Себе лгать не получится. Никогда не смиряйтесь. Йохан заметил, как Бауэр поднялась со скамьи, а в следующую минуту она хлопнула в ладоши. Вслед за ней, постепенно поднялись все, и через мгновение аудиторию наполнил шум аплодисментов. Сидели только Йохан и Маруани. Теперь Йохан заметил, как на самом деле устал старый профессор. Жиль рассказывал, как переболел тифом, находясь в лагерях. Это серьезно подорвало его здоровье, и без того не безупречное. А многочисленные суды, лекции, диспуты… Каждое подобное выступление отнимало год жизни. Йохан вдруг вспомнил, что Анна, возвращаясь со спектакля, подолгу молча сидит в кресле, глядя в окно. Кажется, что она где-то далеко. Он поднялся на кафедру и быстро шепнул Маруани «спасибо». — Благодарю вас за прием, — обратился Жиль к студентам. — Очень рад, что герр Кённиг настоял на моем приезде. — Жиль, подождите меня в преподавательской, я сейчас буду, — быстро бросил Йохан. Маруани вышел за дверь, а Йохан поднялся на кафедру и взглянул на аудиторию. — Хочу, чтобы вы знали, — произнес он, — я горжусь каждым из вас.