Я не боюсь

Йохан резво поднимался по ступенькам. Уже на лестничном пролете он слышал телефонную трель. Он быстро влетел в преподавательскую и боковым зрением заметил Жиля, рассматривающего фотографии выпусков разных лет. — Слушаю, — крикнул он в трубку, пытаясь отдышаться. — Ты что творишь, Кённиг? — для подобной реплики, голос Дитриха был неестественно спокоен. — Добрый вечер, герр Вальц. — Ты, что, издеваешься? Ты куда лезешь, правдоискатель? На себя плевать — черт с тобой! О Жизели своей подумай! О дочери! Сам в петлю лезешь и их на эшафот волочешь? Или, думаешь, ее пожалеют? Нет! Йохан, однажды ты в такое дерьмо влипнешь, из которого даже я не вытащу. Чего ты добиваешься, черт бы тебя побрал? Вон отсюда! — вдруг гаркнул Дитрих. Реплика, вероятнее всего, предназначалась секретарше, решившей заглянуть к шефу. Йохан бросил трубку на рычаг и взглянул на растерявшегося Маруани. — Поедем ужинать, Жиль. Нас ждут. — Наконец я вижу вас воочию, мсье Маруани. Вот уже несколько месяцев супруг предпочитает мое общество вашему. Анна протянула Жилю руку. Профессор сжал ее ладонь теплыми сухими пальцами. — Поверьте, милая, я вам не конкурент. Маруани едва заметно улыбнулся. — Хотел бы я сказать, что много слышал о вас, но солгу. Герр Кённиг стоически молчал. Впрочем, его можно понять. Я бы тоже вас прятал. Чтобы не вводить окружающих во искушение. Маруани добродушно положил руку ей на плечо. — Полно смущаться, Анна. — Прошу вас, — она проводила профессора в гостиную и незаметно позвала мужа. — Йохан, об этом предупреждают, — взволнованным шепотом произнесла она. — О чем «об этом»? — Я готовила свиную вырезку. Йохан смешался. — Прости, я не подумал. — Вот именно, не подумал. Положение спас появившийся в коридоре Маруани. — Не переживайте, фрау Кённиг, апостол Павел оставил нам лазейку на этот счет. К тому же, из ваших рук я бы принял все, что угодно. — Тогда прошу к столу, — Анна старалась вести себя естественно, но преодолеть чувство неловкости никак не выходило. Очень скоро это ощущение рассеялось само собой. Как оказалось, Жиль Маруани принадлежал той породе людей, которые, появляясь в обществе, сразу становятся центром внимания. Именно вокруг них рассаживаются гости, заводятся самые разнообразные разговоры, порой перерастающие в жаркие дискуссии, именно таких слушают, позабыв про время. Анна тогда подумала, что для педагога такое исключительное умение увлечь, должно быть бесценно. Это был тот редкий вечер, о которых много лет спустя вспоминаешь с теплотой, перебирая в памяти застольные беседы. Удивительно, но никогда не служивший в армии Жиль знал с полсотни армейских баек, бесчисленное количество занятных историй из жизни и не было ни одной мало-мальски известной в мировой истории личности, о которой Маруани не мог бы говорить часами. В его устах полководец, художник, граф или король тут же оживали, обретали характер, чувства, слабости, исключительные таланты. Одни вызывали восхищение, другие отвращение, а иные жалость. Анна заметила, как увлекшийся профессор вынужден был сам себя одергивать. Словно извиняясь за свою болтливость, Жиль, вдруг, произносил: — Ну, не стану больше вас утомлять. И тут же получал уверения, что он вовсе никого не утомил. Улучив момент, когда между Йоханом и профессором начался спор о Дюрере, Анна выскользнула из столовой, чтобы заглянуть в детскую к дочери. Анна часто ловила себя на мысли, что последние месяцы только и делает, что ищет в той, московской жизни аналогии всему, с чем встречается здесь, в Мюнхене. И, что удивительно, аналогии эти всегда довольно быстро и без труда отыскивались. Не нашлось аналога лишь герру Нотбеку. На худрука, высеченного прямо из камня, никто из прошлой жизни не походил. А вот для Маруани пара нашлась быстро. Он напомнил Анне лифтера дядю Толю из дома на Большой Садовой. Такие же глубокие залысины, продольные морщины на лбу, очки в толстой черной оправе. Анна подошла к кроватке и с облегчением взглянула на мирно спящую Леночку. Именно так она всегда называла дочь про себя. Чуждое «Хелена» никак не приживалось в сознании. Она не знала, что в эту самую минуту Жиль, потягивающий каберне, говорит ее мужу: — Вы — счастливый человек, Йохан. — Пожалуй, вы правы, так и есть. — Анна из Польши? Йохан пожал плечами. — Это важно? — Простите мою бестактность, — смутился Жиль. — Это не бестактность, — успокоил его Йохан. — Дело не в том, откуда она, а в том, что она спасла меня от безумия. Без нее я бы сейчас торчал в какой-нибудь богадельне, в застиранной пижаме, и смотрел бы в потолок. А может… Йохан пригубил вина и продолжил: — Знаете, до того, как мы встретились в Берлине после войны, мы знали друг друга несколько часов, но каждый раз, балансируя между тем миром и этим, я вспоминал ее глаза. Удивительно, но именно их выхватывало из всей прошлой жизни угасающее сознание. Ни маму, ни этот дом, ни Хилли. — Хилли? — Да. Бабушка. Она вырастила нас со Штефаном. Правда, мы никогда так ее не называли в глаза. — А мама? — Мама… — задумчиво произнес Йохан. — Мама нами гордилась. Ходила на школьные концерты. Получала благодарственные письма. Плакала на присяге. А Хилли доставалось все остальное. Она мазала йодом коленки, варила морс, лечила скарлатину. Не подумайте, я не жалуюсь. Мама была замечательным человеком. Она любила отца. Любила безумно. Эта любовь не оставляла места ни для чего больше. Ни для детей, ни для подруг, ни для работы. Она вела себя так, словно ее жизненное предназначение — быть женой Вальтера Кённига. Она и нас любила, но как его продолжение, а не потому, что мы, это мы. Нет, я не обижаюсь на нее. Я всегда ей завидовал. Все думал, каково это — испытывать чувство, которое наполняет всю твою жизнь? Вот и Хилли говорила, что так не бывает. А потом… там… под Белгородом, я понял, что только так и бывает. И никак больше. Крохотный шанс — снова взглянуть в ее глаза придавал смысл всему дикому тогдашнему существованию. — Вот вы и проговорились, — осторожно заметил Маруани. — Проговорился, — согласился Йохан. Профессор слушал его с интересом. Так, по крайней мере, казалось. Слушал и думал, очевидно, о чем-то своем. — Отчаянная девушка. Йохан задумчиво произнес: — Мой маленький стальной человечек. Анна вернулась и позвала их пить чай. — Простите, Жиль, вишневого джема мне не удалось найти, но я яблочный пирог испекла. — Знаете, милая, это произведение искусства. Истинное гастрономическое наслаждение, — резюмировал Маруани, поедая шарлотку. — Я рада, что вам понравилось. — А как могло не понравиться? И прошу вас, хватит смущаться. Жиль взглянул на них обоих. — Знаете, — Маруани устало смотрел на них, — у вас удивительный дом. Мне давно не было так спокойно… Уже за полночь Йохан посадил профессора в такси. Жиль обещал звонить и, возможно даже приехать на зимнюю литературную конференцию. Через три дня Йохана вызвал к себе декан факультета. Йохан решил, что причиной этого вызова был визит Маруани. Подобные последствия он предвидел и даже успел продумать некоторую линию защиты. Но разговор вышел неожиданный. — Герр Кённиг, что произошло у вас с вашей группой? — А что у меня с ними произошло? — растерянно переспросил Йохан. — Это я и хочу узнать, — недовольно буркнул декан и положил перед Йоханом стопку исписанных листов. — Что это? — Заявления об отчислении. По собственному желанию. Тридцать штук. Тридцать человек изъявили желание покинуть университет, если у них не будет возможности обучаться истории зарубежной литературы у герра Кённига.