Я не боюсь

В субботу все было точно так же. Она зашла домой, повесила в шкаф пальто и хотела, было, проскользнуть в комнату, но тут в коридоре, во всем своем блеске, появился Герхард Нотбек, а следом за ним и Йохан. — Анна, у нас гости, — озвучил ее муж уже очевидный факт. Анна застыла в дверях. Последнее, что ей сейчас нужно — разговор с Нотбеком. Чуть больше часа назад она утешала плачущую Эмми. Та причесывалась с утра и увидела, как на плечах остаются тонкие выпавшие прядки. — Это же мое главное украшение, — причитала она со слезами, — их Дитрих очень любил. Когда мы жили вместе, он любил их расчесывать, говорил, что они похожи на золотой водопад. У Эмми были прекрасные волосы, когда Анна встретила ее — пшеничные густые локоны, вьющиеся от природы красивой легкой волной. Сейчас этой роскоши почти совсем не угадывалось в потускневших светлых прядях. — Чем обязана удовольствию… — Бросьте, — бесцеремонно перебил ее Нотбек. — Мы оба знаем, что никакого удовольствия в этом нет. Вам хочется поскорее меня выпроводить, и я не смею вас осуждать, но позвольте сначала изложить цель моего визита. По крайней мере, честно. Наверное, подобный подход был сейчас самым правильным. — Хорошо, — Анна устало побрела в свое уютное кресло рядом с камином, Нотбек последовал за ней. Устроившись в глубоком кресле, она набросила на ноги плед и на мгновение прикрыла глаза. В голове беспокойно метались мысли. Эмми… Куда делся Йохан? Нужно ли предложить Нотбеку остаться на ужин? — Я вас слушаю, герр Нотбек, — наконец произнесла она. Разводить политес не было никаких сил. Герхард беспокойно заходил по комнате. С чем может быть связан его приезд? Со спектаклем конечно. Анна изучающе смотрела на Нотбека. А просить-то ты не умеешь, — подумалось ей. Интересно, давно он стал художественным руководителем? Хильда говорила, еще до войны. И что же? Все время только приказы отдавал? Анне вспомнился Иосиф Григорьевич, обладавший поистине уникальной коммуникацией. Их худрук мог расположить к себе даже камень. Находчивый Йося пускал в дело все: и талант убеждения, и слезные просьбы, и откровенную лесть. Государственные чиновники, капризные примы, именитые дирижеры — не было человека, с которым он не нашел бы общего языка. Занятно получалось, но теперь каменный Нотбек, которому она боялась слово сказать, вызывал у нее некоторую жалость. Анна решила пощадить его самолюбие. — Герхард, вы пришли о спектакле поговорить? Вынуждена вас огорчить… — Вы даже не знаете, что за роль? — взвился Нотбек. — Простите, — примирительно произнесла она, — но это не имеет значения. — Анна, это же «Озеро»! Герхард приподнял правую руку, словно давая понять масштаб события. Забавно в жизни происходит… ведь когда-то ей казалось, что за Одетту/Одиллию она бы умерла, не задумываясь. Потом было ее первое «Озеро», в послевоенной Москве. И мир после него не рухнул, и время не остановилось. Было и второе, и третье, и тридцатое, и сороковое. Столько она успела станцевать в Большом. Такой вот юбилей, который не отмечают. Но ни один спектакль не танцевала вполноги. Перед каждым тряслась, как перед тем, первым, в сорок пятом году. Это вторую-третью «Тщетную предосторожность» можно по накатанной отпрыгать, с «Озером» такое невозможно. Там и премьеры, и солисты, и кордебалет выкладываются без остатка. А что теперь? Если бы Анна сказала, что ей все равно, наверное, это было бы сейчас правдой. Отказаться от этой партии — для любой примы такой поступок за гранью понимания. К слову, Герхард еще ни слова не сказал, про партию. Одетта, что тут думать. Если бы речь шла о какой-нибудь невесте — нашел бы кого-нибудь из труппы, не притащился бы сюда. — Когда? — безразлично осведомилась Анна. — В ноябре… в середине. Стало быть, до спектакля почти месяц. Времени хватит и чтобы партию подготовить и чтобы в форму войти, но работать придется много. Рита ничего спустя рукава не делает. Значит, к Эмми ездить не получится. Ну и что ответить? Ведь когда-то танец ее с того света вытащил. Может, попросить у него времени на раздумья? Может, завтра она и сможет собраться с мыслями? Сейчас же, после визита к Эмми, она никак не могла прийти в себя. Тут в комнату вошел Йохан. Он держал на руках дочь. — Не думал, что когда-нибудь скажу такое, но мне бы хотелось, чтобы ты согласилась. С Нотбеком сошлись на том, что Анна берет на раздумья два дня. — Как это понимать? — спросила Анна за ужином. — Я хочу, чтобы ты вышла на сцену, так и понимай, — Йохан отложил вилку. — У меня такое чувство, что последние месяцы ты просто не живешь. Неужели не понимаешь, что сейчас для тебя это спасение. Муж сжал ее руку. — Милый, для этого много сил нужно. Не физических даже… душевных. Не представляю, откуда их брать теперь. — Появятся. Из ниоткуда появятся. Главное — принять решение. Дорогу осилит идущий. Он по-доброму усмехнулся. — Даже не верится, что я тебя уговариваю танцевать. Ту, которая тайком от меня в театр сбегала. — Все бросить придется. Вас… Эмми… — Ничего, справимся. Анна поймала себя на мысли, что хочет, чтобы Йохан ее уговорил. Она вдруг, на мгновение всего, представила себя за кулисами, и сердце сжалось. Уж сколько раз балет спасал ее, может сейчас как раз тот случай? Следующим утром она пересказала разговор с Нотбеком Эмми. — С ума сошла — отказываться? — у Вальц глаза загорелись. — Когда спектакль? — В середине ноября… Анна тихо радовалась в душе этой неожиданной метаморфозе. Наконец с ее лица исчезло это рабское смирение, и появился прежний азарт. Желание жить. — Я приду, чего бы мне это ни стоило. Понятно! Звони этому, своему… как его? — Нотбеку. Вот и принято решение.