Я не боюсь

— Берти! Счастье какое, — Густав едва не расцеловал ее, когда она вошла в класс. — Я места себе не находил. — Что такое? Анна подошла к балетной палке и встала на пальцы. Густав тоже начал разогреваться. — Ни о чем другом думать не могу, — признался Хайзер. — Густав, ты раньше танцевал Зигфрида? — спросила она, почувствовав неладное. — Нет… — честно признался партнер. — Но, ты не бойся — я тебя не подведу. — Я не боюсь… чего мне бояться… Анна развернулась и сделала глубокое plie. — Никогда не танцевал Зигфрида, говоришь? Она бросила быстрый взгляд на Густава и подмигнула ему. — С премьерой, значит… На самом деле, это признание вызывало если не страх, то беспокойство уж точно. Это не «Эсмеральда», не «Сильфида» и даже не «Щелкунчик». В «Озере» куча поддержек, в которых зависишь от партнера на сто процентов. От его опыта и рук. За себя отчего-то страшно не было совсем. Ни за вариации Одетты, ни за памятные тридцать два фуэте. В свое время они с Лизой уйму времени на это фуэте убили, но с тех пор Анна за него не переживала. Вздернув подбородок, окинув снисходительным взглядом отвергнутых невест, ее Одиллия выходила на середину сцены, брала форс и легко, с улыбкой, крутилась ровно тридцать два раза, на пятачке. Элька говорила: как в музыкальной шкатулке. Все, что зависит от нее, она сделает. Конечно, и в форму входить придется и отвыкшие мышцы тянуть, но один раз она это уже сделала, сможет и теперь. Работы она не боялась. Анна разогревалась и ждала Риту. В сознании крутилась только одна мысль: все, что могу. Под этим девизом и прошел весь следующий месяц. Нотбек не стал изобретать велосипед. Постановка была самая, что ни на есть, классическая. Петипа-Иванов. Правда, в финале худрук решил убить всех, в лучших традициях немецкого эпоса. Первой с обрыва бросалась обманутая Одетта, а за ней и оплошавший Зигфрид. Анне подобный исход был по душе. Любой поступок имеет последствия. Иногда непоправимые. Если разбрасываешься клятвами, будь добр — отвечай. На репетициях Нотбек часто бывал лично. Иногда сидел молча и наблюдал, как Рита из нее душу выжимает, иногда отпускал какие-нибудь ценные замечания: — Tour en dehors, Берти, руки мягче. Закрыли руки, и-и-и sissonne… Репетиции заканчивались в семь, а то и в девять. Домой она теперь приходила позже Йохана. Тихо скидывала туфли в прихожей и брела на второй этаж, на цыпочках пробиралась к детской кроватке и смотрела на дочь. Может минут пять, может десять. Потом шла в спальню, садилась на кровать и вытягивала одеревеневшие ноги. Сил ни на что не оставалось. Вскоре в дверях появлялся Йохан. — Я тебе ужин сюда принесу. — Спасибо, милый, не нужно, — отвечала она, глядя перед собой. — Нужно, — парировал он, а через несколько минут стоял перед ней с подносом. Имма готовила ей печеные овощи, разрезала на крохотные дольки свежий помидор и заваривала травяной чай. Правду говорят, что аппетит приходит во время еды. От горячего ужина жить сразу становилось как-то легче. Все это время Йохан сидел на полу и растирал больной голеностоп. Счастье, когда хочешь возвращаться домой. Счастье, когда под одной крышей все дорогие тебе люди. Но еще большим счастьем было вернуться к работе. Как же прав был Йохан, сказав, что это для нее спасение. Рита оставляла ее в покое только, когда Анна замертво в классе падала. Густаву тоже доставалось, но он был танцующим премьером, а она почти два года на пальцы не вставала, с нее спрос особый. Усталость и боль ничего не стоили по сравнению с тем благословенным чувством, которое рождалось в душе при первых аккордах Чайковского. Анна всякий раз думала, каким же счастливым должен быть человек, способный написать нечто подобное. Сумевший услышать в сознании партию каждого инструмента. Прописать в партитуре и любовь, и тревогу, и коварство, и отчаяние. Создать произведение невообразимой красоты. А потом этот невероятный человек встретил другого, такого же талантливого, такого же одержимого, сотворившего вариации, которые теперь танцуют на всех мировых балетных сценах. Но, отчего все говорят «Балет Чайковского»? Да потому, что без его музыки не было бы этих вариаций. Музыка здесь — вполне самостоятельное, если не главное, отдельное действующее лицо. Казалось, что сама эта музыка была врачующей. Она затмевала все. Не было больше ни Эмми с ее страшным диагнозом, ни протокольного Вальца, ни самодовольного Нотбека, ни даже Леночки с Йоханом. Оставалась только несчастная девушка, заключенная в тело лебедя, по злобной прихоти. Одной ей не под силу было победить чары, но потом… появлялся он… тот, кому она решила довериться. Рассказать обо всем, что с ней произошло. Откуда это безусловное доверие? Откуда это предвкушение любви и свободы? Но разве не так было с ней? С самой Анной? Разве не достаточно ей было единственного взгляда? Она трудилась самозабвенно. Из театра выходила, не помня себя. Тщательнейшим образом вместе с Ритой они проработали и «белое» adagio, и «черное», и четвертый завершающий акт. Больше всего было боязно за партерную поддержку в конце второго акта. Там она стояла на одной ноге на бедре Густава, а он придерживал ее за пачку правой рукой. В сорок пятом Кормильцев наловчился так искусно, чуть разворачивая корпус, брать ее «за шкирку» именно в тот момент, когда она поднималась. Зрителям казалось, что этот «акробатический этюд» она делает без посторонней помощи. С Густавом Анна на подобное не рассчитывала. Только бы успел ее схватить и держал крепче. В этом бесконечном марафоне как-то незаметно пролетали дни. И с каждым днем Анна все больше убеждалась в правоте мужа. Там, в классе, на сцене, существовал свой, отдельный от всего сущего, мир. Безмерно счастлив тот, кто хоть единожды побывал в нем… кто испытал это волшебное чувство полета… Если бы она танцевала не Одетту, а была хоть одной из отвергнутых невест, хоть пятым лебедем, она была бы не менее счастлива. А однажды вечером раздался телефонный звонок. Звонкую трель Анна услышала, как только переступила порог, словно ее и ждали. — Энн, прости что поздно, — журчащий голосок Эмми Вальц трудно было с кем-то спутать. — Я знаю, тебе не до меня сейчас… — Ну, что ты, Эмми, просто работа… — Вот! — довольно вскрикнула Вальц. — И я о том! Мне не терпится тебя увидеть. Хотела сказать тебе, что я уже дома. На следующий день Анна передала ей с Иммой два приглашения. На прогоне в зрительном зале сидел Нотбек. Все шло, как будто, неплохо, Анну, правда, немного пугало состояния Густава. Во взгляде ее Зигфрида появилось нечто новое, совершенно незнакомое. Да и вообще, за этот месяц в Хайзере изменилось буквально все: прикосновения стали нежнее, жесты мягче, прыжок легче. Анне хорошо было известно это состояние. Впервые подобное с ней случилось перед ее первой «Жизелью» в Большом. Происходящее и пугало, и восхищало одновременно. Случалось, что твой персонаж крепко прихватывал тебя в классе и уже не отпускал в реальный мир, с его прозаичностью и будничной суетой. Ощущение это волшебное — ты словно перестаешь ходить по земле. В один миг исчезают наносные правила общества, мелочные склоки, рутина, грязь и пошлость. Все это, присущее миру людей, тебя больше не касается. Теперь ты на другой планете. На ней не существует войн. На ней нет смерти, нет боли. Там не знают о таких понятиях, как «предательство», «подлость», «лицемерие»… Обращаться с таким человеком следовало с великой осторожностью. И как будто все это понимали. Рита начала чуть тише говорить на репетициях. Присутствие Герхарда стало практически незаметным. Он появлялся из боковой двери, прокрадывался к концертмейстеру и тихонько наблюдал за ходом репетиции. Если ему что-то не нравилось, он жестом подзывал Риту и что-то шептал ей на ухо. Иногда даже техника меняется. Меняется ощутимо. Происходит это от того, что на такого человека перестают действовать законы этого мира, с его физикой и динамикой. Это невольное бегство не всегда связано с работой над ролью. С самой Анной случилось однажды нечто просто невообразимое. На фестивале в Чехии она сидела в зале на концерте классической музыки. На сцене были французы, пианист и скрипач. Имени пианиста Анна не запомнила, а скрипача звали Этьен Лидо. Во время войны ему осколком почти отрезало ступню. Ходил он сильно хромая. Стоять на выступлениях не мог. На сцене для него ставили стул и опускали пюпитр. Но, несмотря на все это, он светился от счастья, что руки целы. Господь сохранил мне самое важное, без чего ни ног, ни головы не надо, — говорил он. На фестивале они исполняли пятую сонату Баха для скрипки и клавишных. Анна плохо знала произведения Баха. Само имя это звучало как-то масштабно и монументально. Ей представлялось что-то зычное, что-нибудь для органа, а тут такое чудо. Нежное, лиричное, воздушное… словно из тончайшего изысканного кружева. Безумно красивое и безумно печальное. Анна закрыла глаза и только тогда почувствовала, как по щекам скатываются слезы. Анна увидела маму… она бежала к ней по широкому зеленому лугу, в легком клешеном сарафане. Волосы у мамы были распущены. В жизни такое случалось редко. Обычно мама прибирала свои густые локоны в аккуратный балеринский пучок. Она бежала и время от времени махала Анне, словно боясь, что та ее не видит, но Анна видела. И сердце ее радовалось. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — где бы сейчас не находилась мама, она была счастлива. Анна тоже быстро зашагала ей навстречу. Наконец, когда мама оказалась совсем близко, она радостно произнесла: — Анечка, здравствуй… здравствуй, милая… Они обнимались, как после долгой разлуки, а потом она брала Анну за руку. Анна крепко сжимала ее ладонь. Тонкие теплые пальцы. У мамы руки всегда были теплые. Теплые и нежные. Музыка стихла, прекрасное видение растаяло, но Анна все еще чувствовала тепло маминой руки. Она открыла глаза и увидела рядом Эльку, сжимающую ее руку. Элька и отвела ее в номер. Потом она рассказывала Анне, как после выступления к ним подошел Лидо и отдал Анне свой букет. Огромный букет белых тюльпанов. — Я заставил вас плакать, может быть это заставит вас улыбнуться. Эти слова перевел Сережа. Только он из их компании немного знал французский. Значит, он тоже был с ними на концерте. Всего этого Анна не помнила. Не помнила и репетиции на следующий день. И спектакля. Танцевали они с Сережей «Баядерку». Все это растворилось в сознании. Остались только чарующие звуки Баха и мамина улыбка. В этом сладком анабиозе она и прилетела в Москву, где еще почти неделю проходила как блаженная. Возвращаться из тонкого мира в реальный всегда тяжело. Как только Густав уходил со сцены или из класса, с ней обычно не церемонились. Рита гоняла ее по диагоналям, придиралась к прыжкам. Скорее для проформы, нежели всерьез. А вот Герхард заметно нервничал. — Не нравится мне все это, — тревожно произнес худрук после прогона, когда с труппы семь потов сошло. — Что именно, герр Нотбек? — спросила Анна. — Слишком все гладко, значит, на спектакле что-нибудь вылезет. Это неписаное правило — чем хуже на генеральной, тем лучше на спектакле. И наоборот. Но, Анну не пугало даже это. Беспокоило другое: отчего-то абсолютно ясно в сознании утвердилась мысль, что это последний ее балет. Смутное волнение терзало ее еще в самом начале работы. Чувство это никуда не исчезало, напротив — чем больше проходило времени, тем явственней оно становилось. И чем четче было это осознание, тем с большим усердием она бралась за работу. Когда, казалось, сил не должно было остаться вовсе, она снова поднималась на пальцы и кружилась в вариациях. Она просиживала в классе и репетиции партий невест, и танцы лебедей, с жадностью впитывая всем существом ту уникальную атмосферу театрального закулисья, которой больше не будет. Пыталась «надышаться перед смертью». В последний вечер перед спектаклем время летело как-то по-особенному стремительно. Устали все, даже Рита. Польская невеста — Волда, едва ли не плакала. «Лебеди» расселись прямо на полу и пытались отдышаться. Густав дремал в зрительском кресле первого ряда. У самой Анны заболело бедро, и она с ужасом думала, что если Герхарду еще раз понадобится посмотреть на ее вращения, она просто рухнет на сцену. Она уже ходила в канцелярию и звонила домой, чтобы Йохан не волновался. В конце концов, Рита прямо при труппе заявила Нотбеку, что так нельзя. Если они проведут тут еще хотя бы полчаса, завтра ни у кого просто не будет сил двигаться. Нотбек нехотя согласился. Он лично и отвез Анну домой. Бесшумно она вошла в спящий дом и тихо прокралась на второй этаж. На цыпочках, Анна подошла к кроватке. — Я люблю тебя, — произнесла она одними губами, чтобы не разбудить дочь. Анна побрела в спальню. Йохан спал. Анна наклонилась и поцеловала его в висок. — Я люблю тебя, — шепнула она. — И я тебя люблю, — пробормотал муж, не открывая глаз. Анна беспомощно уселась на краю постели. Пошевелиться не было сил — бедро ныло. Йохан заворочался и открыл глаза. Он всегда спал чутко. — Давно ты вернулась? — спросил он, вытягиваясь на кровати. — Только что, — тихо ответила Анна. — Я сейчас помогу тебе… — Нет, спи. Йохан медленно сел на кровати и потер глаза, потом поднялся, подошел к ней и протянул ей руку. — Обопрись на меня. Анна вцепилась в его локоть. — Вот… пойдем не спеша. Йохан усадил ее на бортик ванны и помог снять туфли. Он уже почти совсем проснулся. — Сейчас вернусь. Муж скрылся в дверях, а Анна продолжала сидеть неподвижно, боясь пошевелиться. Казалось, что болело все тело. Каждая мышца ныла. В такие минуты она напоминала себе марионетку, у которой разом обрезали все нити. Анна ненавидела эту вынужденную беспомощность, нет ничего ее хуже. Йохан снова появился в ванной с большой белой коробкой. Отмотав приличный кусок бинта, он смочил его в какой-то жидкости из большой темной бутылки и аккуратно прикоснулся к сбитым в кровь пальцам. — Потерпи, сейчас будет жечь. Действительно, кожу стало щипать. Сильно. Но, Анна даже не вздрогнула и не зажмурилась. С немым безразличием она наблюдала за тем, как Йохан, стараясь причинить ей как можно меньше боли, прижигает ее стертые ступни. Эта осторожность была напрасной. Дело было в том, что смертельная усталость побеждала и боль и страх. За что она была благодарна мужу, так это за то, что даже в такие минуты он никогда не жалел о своем решении. С первого дня работы над «Озером» и до этого самого вечера Йохан ни разу не упрекнул ее в том, что она почти перестала жить дома, а в те редкие часы, когда он ее видел, напоминала тень человека. — Милый, ты иди, я дальше сама справлюсь. Йохан отложил бинт и взглянул на нее. Ничего не отвечая, он включил теплую воду и расстегнул молнию на ее платье. — Привстань. Анна послушно приподнялась, держась за бортик ванны. Платье упало к ее ногам, и она осторожно через него переступила. Йохан поднял его и бросил в корзину. — Обними меня, — тихо попросила она. Йохан аккуратно прижал ее к себе. Анна почувствовала, как он касается губами ее шеи. — Я люблю тебя, — снова произнесла она. — И я тебя люблю…