Я не боюсь

На следующее утро Анна вскочила с постели с одной-единственной мыслью — проспала. На часах было почти одиннадцать. Несколько минут ушло на осознание того, что сегодня спектакль. Она медленно снова опустилась на кровать и потерла бедро. Нога ныла. Анна поплелась в ванную и включила горячую воду. Удивительно спокойно было на душе. Спокойно, как никогда. Чувства этого она не могла себе объяснить. В Москве Анна не находила себе места перед каждым спектаклем. «Озеро» было нечто поистине мистическое. Неглавных партий в нем не было. В самом первом «Озере» на сцене Большого их с Элькой поставили в четверку лебедей. Как потом рассказывала Элька, Анна так сильно от волнения сжала во время спектакля ее руку, что у нее пальцы онемели. Сейчас все было совсем иначе. Пролежав в ванне с полчаса, она вылезла, накинула халат и спустилась в детскую. Йохан уже ушел, разумеется. Позавтракать с мужем не удастся, но вот взять на руки дочь впервые за этот месяц она сможет. С Леночкой она и спустилась в кухню к Имме. — Фрау Анна, — Имма повернулась к ней и радостно всплеснула руками. В этом жесте было что-то безумно знакомое. Выглядело это так по-бабулиному, что у Анны защемило сердце. — Вот, — довольно произнесла Имма, поставив перед ней чашку крепкого кофе и блюдце с хлебом и толстым куском сыра сверху. — Герр Йохан не велел вас до часу будить. — Спасибо, дорогая, — Анна усадила дочь в детский стульчик. — А это для маленькой фрейлен, — Имма протянула Анне плошку с тертым яблоком. Через час от этой блаженной безмятежности не останется и следа. Она наденет трико и пуанты, будет вставать на пальцы, приседать в plie, крутиться в турах, но сейчас… можно еще немного посидеть, сладко потянуться, посмотреть, как Леночка аппетитно чавкает фруктовым пюре. У театра Анна была уже в четыре часа. Так рано из дома ее выгнал звонок Эмми. — Энн, — бодро кричала в трубку Вальц, — прости, что звоню перед спектаклем. Просто хотела спросить, как ты? — Все отлично, собираюсь. Жду тебя вечером. — Буду, не сомневайся! Эмми повесила трубку, а Анне подумалось, что за все это время она ни разу даже не поинтересовалась здоровьем подруги. Все человеческие чувства и привязанности вытеснила работа до потери пульса. Хорошо это? Плохо? Размышлять над этим сейчас было некогда. После звонка Эмми место необычного утреннего покоя заняла знакомая тревожность, но и она была какой-то другой. Это не было привычным беспокойством перед спектаклем. Природа этого чувства была иной… Иррациональной. На уровне предчувствия. Чтобы как-то ее заглушить, Анна сделала разминку, экзерсис, приготовила пуанты. Не помогало ничего. В конце концов, она решила поехать в театр. Уже на пороге ее застал еще один телефонный звонок. — Хотел сказать тебе «с богом». Голос Йохана был теплым и родным. Так захотелось оказаться рядом с ним. — Ты ведь будешь в зале? — спросила она почти с отчаянием. — Конечно, как иначе? — Тогда до вечера, милый. Анна положила трубку и переступила порог. Добравшись до театра, она почти час бродила по окрестным улочкам и только ближе к пяти отправилась к служебному входу. В коридоре царила типичная суета, полная волнения и предвкушения. Туда-сюда бегали «лебеди» из кордебалета, Рита что-то эмоционально объясняла старенькому массажисту, герру Шеферу, толпились гримеры, репетиторы, танцовщики. Среди этой пестрой толпы Анна заметила стоящих в углу Густава и Нотбека. Эта пара так диссонировала с закулисным сумасшедшим домом. Герхард был абсолютно спокоен. Он что-то тихо говорил Густаву, а тот слушал его с каким-то блаженным отрешением. Анна мельком бросила взгляд в их сторону, но Нотбек, словно почувствовав это, тут же повернулся к ней и махнул ей рукой. Анна направилась к Герхарду. Густав, поприветствовав ее, быстро скрылся в гримерной. — Что с ним? — взволнованно спросила Анна. — А с тобой? — Нотбек вопросительно взглянул на нее. — С тобой все хорошо? Ты готова, Берти? Как Анне и показалось сначала, он был спокоен, рассудителен и даже, некоторым образом, доволен происходящим. Герхард почти по-отечески приобнял ее за плечи. — Иди, переодевайся, Берти, сейчас пришлю к тебе Вима. Вим был театральным гримером. На вид, лет ему было под сто, но этот древний старик с впалыми щеками и густыми седыми бровями, бегал по театральным коридорам едва ли не резвее самой Анны. Впервые он появился в ее гримерке, когда она танцевала Эсмеральду. — Уберите руки от стола, — скомандовал Вим, когда она полезла в маленький ящичек за заколками. — Пусть каждый занимается своим делом. Вы — своим, я — своим. Стол — мое рабочее место. Не ваше. Вот как. Перед всеми своими спектаклями Анна гримировалась сама, и подобные заявления были для нее внове. Ей-то всегда казалось, что гримерный столик и зеркало — ее личное пространство, но суровому старичку старалась не мешать. Он всегда появлялся на пороге в кипельно-белом халате, что казалось совершенно невозможным при его работе. На правом кармане халата было прицеплено десятка два невидимок, через сухое плечо всегда было перекинуто такое же идеально чистое белое полотенце, а в руках небольшой чемоданчик, похожий на докторский саквояж. Была у Вима и безумно раздражающая привычка — входить без стука. — А если я буду неодета? — как-то спросила Анна. Ни минуты не смутившись, Вим буднично ответил: — Фрау Бергер, поверьте мне, ничего нового на вас не выросло. В этот раз Вим появился в дверях, едва Анна успела натянуть пачку Одетты. На вытянутой руке он держал белый лебединый убор и диадему. Открыв свой волшебный чемоданчик, ветеран театра ловко извлек на свет несколько расчесок, большую пудреницу и коробочку с накладными ресницами. Буквально за две минуты Вим управился с ее густой гривой, ловко приладил диадему и перья, потом отошел чуть в сторону, словно оценивая свою работу и, кажется, остался доволен. — С богом, фрау Бергер, — произнес он уже в дверях. Сколько раз на это «с богом» хотелось ответить привычным русским «к черту». — С богом, — произнесла Анна и улыбнулась. У кулис она была задолго до объявления по радио. Анна появлялась на сцене в самом начале спектакля. Всего на мгновение. В Большом пролог опускали. Зрители сразу попадали на день рождения Зигфрида. Сейчас же занавес поднимался, и публика видела милую хрупкую девушку, гуляющую по саду. Девушкой этой была балерина кордебалета — Магда. Когда Анна ее увидела на первом совместном прогоне, ее удивлению не было предела. Дело в том, что Магда, словно специально подбирали, была максимально непохожа на Анну ни ростом, ни сложением, ни чертами лица. Тем не менее, именно Магда гуляла в «саду», радуясь цветам и солнцу. В следующее мгновение у нее за спиной из ниоткуда вырастало воплощение чистого зла — Ротбард. Он хватал несчастную за руки, разворачивал к себе, и, взмахнув полами длинного черного плаща, скрывал ее от глаз зрителей. Магда быстро ретировалась, и ее место занимала Анна. И вот, снова взмахнув плащом, Ротбард являл миру уже обращенную лебедем принцессу. После того, как Ротбард сообщал ей, что спасти от заклятия может только большое светлое чувство и заключал ее в объятия, занавес опускался, и Анна покидала сцену. Вот сейчас, всего секунда до того момента, как она выпорхнет из плаща Ротбарда. Сердце пропускает удар, и… вот оно… то, ради чего проводишь недели в классе, ради чего приползаешь домой полумертвая, то ради чего жертвуешь семьей и друзьями… миг, для которого еще не придумано слов… Ты на сцене… В полумраке заколдованного сада Анна видела полный зрительный зал. Она не успела насладиться этим волшебным чувством. Всего через мгновение занавес скрыл ее от людских глаз. Нет, к этому невозможно привыкнуть. Этим невозможно пресытиться. Она не пошла в гримерную, так и осталась в кулисах. Здесь, как всегда, было людно. Наготове стояли герр Шефер и Вим, Рита следила за каждым движением труппы с онемевшим от волнения лицом, Нотбек отдавал короткие односложные распоряжения, подтягивались ждущие своего выхода «лебеди». Анна не видела всего этого и не слышала истеричных замечаний Риты. Все ее сознание наполняли потрясающей красоты звуки вальса Чайковского. В нем сейчас на сцене кружились пары. Анна прикрыла глаза и вспомнила родную труппу. Свой премьерный спектакль. Май сорок пятого. Радость. Победа. В зале, на лицах людей усталость и облегчение… Все закончилось… А она стоит в кулисах, ни живая, ни мертвая, и смотрит, как по сцене порхает Элька. Вальс Чайковского — сам себе лучший хореограф, под его нежные ажурные переливы, движения сами рождались в сознании. Всякий раз, слыша эту музыку, Анна переставала замечать мир вокруг. Краем глаза она следила за Густавом. Сейчас на сцене он принимал дары, приветствовал гостей, но главным было то, что ее партнер вот уже почти месяц назад перестал быть Густавом Хайзером. На сцене был Зигфрид. Зигфрид кружился в танце со сверстницами, Зигфрид с волнением ожидал появления королевы, Зигфрид покорно принимал решение матери о женитьбе. Это волшебное преображение завораживало и пугало. Душа такого человека была обнажена и от этого особенно уязвима. За этими мыслями, Анна не заметила, как почти подошел к концу прием в честь «дня рождения». Сейчас Зигфрид отправится на озеро. Скоро ее выход. Нотбек, чутко следящий за происходящим на сцене, быстро ей шепнул: — Берти, приготовиться… Она была готова давно. Три раза прикоснувшись «на счастье» к занавесу, Анна и выпорхнула на сцену в «белое» adagio и по аплодисментам поняла, как мюнхенская публика по ней скучала. Радость от возвращения к зрителям мешалась с тревогой от первой встречи с Зигфридом, с трепетом от зарождающегося чувства. С объятиями Густава, ей словно передалось и его душевное смятение. Больше не существовало ничего, кроме боли от своей участи и от невозможности быть рядом с ним. Pas de deux полное печали, нежности и… горького счастья… Чуть более долгие взгляды, чуть более теплые прикосновения. Словно течение времени поменялось. Анна услышала, как изменился музыкальный темп. В следующее мгновение она была за кулисами. Все происходило, как во сне. Вокруг нее кишела привычная нервная суета. Вим, промокающий полотенцем ее плечи, Рита, что-то быстро шепчущая Густаву, Шефер, разминающий ее щиколотку. Встревоженное сознание выхватило только слова Нотбека — «Берти, умница». Все это было так знакомо и так необходимо. Сейчас даже не верилось, что она смогла почти полтора года просидеть дома. Неужели в ее жизни наступит момент, когда всего этого больше не будет? Сама эта мысль была невыносима. Снова на сцену. Снова объяснение в любви. Не просто объяснение — клятва. Обещание счастья. Пугающая партерная поддержка. Густав держал ее крепко, словно боялся отпускать от себя. За время репетиций он, не хуже Кормильцева, выучился скрывать свою руку от зрительских глаз. Финал первого акты и поклоны. Густав, держащий ее за руку совсем не «по-балетному». Партнер, выводя приму на поклоны, лишь слегка сжимает ее пальцы. Хайзер вцепился в нее с такой силой, будто боялся потеряться на людной площади. Вот так, держась за руки, и они и ушли со сцены. Уже перед дверью гримерной Анна взволнованно спросила: — Все хорошо? Густав молча кивнул. Лишь мгновение спустя, он понял, что должен разжать пальцы. Высвободившись, Анна бросилась переодеваться. Сейчас антракт. Можно отдышаться и попить воды, потом нужно быстро на мокрое тело натянуть пачку Одиллии и ждать Вима с черным убором. Третий акт «Лебединого озера» — каторга любой балерины. Мариус Иванович просто соткал весь хореографический текст Одиллии из одних только акробатических этюдов: прыжки, диагонали, фуэте. И все с улыбкой! Дерзкой… насмешливой… Бросающей вызов королевскому двору… добру и злу… всему миру… До чего же это прекрасно! Кажется, будто нет в этой вселенной силы, способной тебя остановить. Сейчас… в это самое мгновение… ты можешь все!!! Ты способна казнить и миловать. Ты способна вызвать любовь и ужас. Ты можешь обольщать. Забирать жизни. Все в твоих руках. Чувство это пьянит. Перестаешь замечать боль. Не чувствуешь усталости. Лишь влюбленный дурачок Зигфрид светится счастьем и мечтает о мгновении, когда твоя рука коснется его пальцев. Неужели, есть в мире большее счастье?! Всякий раз, надевая черную пачку, Анна вспоминала слова Эльки — «откуда что берется»… Она ведь знала себя. Не было в ней ни грамма этой мстительной жестокости. Откуда появлялся этот горящий взгляд? Откуда резкость и бойкость движений? Откуда это снисходительное высокомерие? Все эти вопросы возникали потом, а сейчас… видя, как влюбленный мальчишка простирает руку к небу, клянясь в вечной любви, она торжествовала. Потом… в кулисах Анна тихим шепотом услышала «браво» от Элизабет — «взрослого лебедя». Вслед за ней, это повторит Рита, сидящие в кулисах «невесты», кордебалет. Этот тихий шелест, в конце концов, доберется до Нотбека. — Браво! — произнесет он и поцелует ее руку. Если она останется жива после этого вечера, больше ей ничего не будет страшно. Анна бежала в гримерную по коридору. Еще ничего не кончилось. Еще белый акт. Он легче. Он короче. Но, еще ничего не кончилось. Она быстро разделывалась с Одиллией, скинув черную пачку. Снова эта дурацкая мысль — последний спектакль. А что потом? От осознания конечности всего происходящего хотелось разрыдаться. Все… больше ничего не будет… Чтобы не расплакаться, Анна кусала изнутри щеку. — Не кривите лицо, я работать не могу, — фыркнул Вим. Уже у сцены герр Шефер встал перед ней на одно колено и похлопал себя по бедру. Анна аккуратно вскинула на его бедро правую ногу. Шефер двумя быстрыми движениями снял судорогу. — Больно, Берти? — спросил массажист. — Нет, все хорошо, — произнесла Анна дрожащим голосом. Вся эта сцена не укрылась от зоркого взора Нотбека. — Потерпи, детка. Еще чуть-чуть, — произнес он, приобняв ее за талию. Труппа быстро переглянулась. Лицо Риты вытянулось. От каменного Нотбека ничего подобного никто не ждал и никто никогда не слышал. Снова боль. Физическая… Душевная… И не скажешь, какая сильнее. Боль, как ощущение, захлестывает тебя с головой. Судьба твоя решена — ты обречена… но и он… твоя единственная любовь… Он обречен тоже. От этого больнее становится вдесятеро… Анна кружилась в белом акте на почти онемевших ногах, а потом поднималась по грубо отесанным ступенькам на бутафорскую гору и прыгала вниз. Оказавшись на мате, нужно было быстро откатиться в сторону, ведь за ней, в интерпретации Нотбека, счеты с жизнью сводил и Зигфрид. Уже внизу, лежа рядом с ней, Густав быстро сжал ее руку. Анна даже не удивилась, таким естественным показалось это прикосновение. — Берти, у нас поклоны еще… Занавес опускается всего на пару минут. Усталость еще не успела обрушиться на Анну всей своей тяжестью, она быстро вскочила и отряхнула пачку. — Бегом, бегом, бегом, — откуда-то сверху слышался голос Нотбека. На сцене уже выстроился для поклонов «лебединый» полукруг. Рита, Герхард и они с Густавом ожидали поднятия занавеса. Сейчас все закончится… Еще немного… Медленно возвращалась способность воспринимать окружающий мир. «Эмми» — было первой ее мыслью. В зале она или нет? Что думает? Что сейчас чувствует? В правой кулисе уже стоял дирижер. Анна совершенно забыла о нем. Спохватилась только когда Рита, едва заметно, ей кивнула. Шум… овации… цветы… все плыло перед глазами яркими разноцветными пятнами. Их долго не отпускали. Анна совершенно потеряла чувство времени, но, по ощущениям, казалось, что они кланяются уже полчаса. Нотбек сиял, как начищенный пятак. Он был доволен собой и не думал этого скрывать. Анна снова украдкой бросила взгляд на Густава. Один бог знал, что сейчас с ним творится. Когда они, вымотанные до предела, вместе брели по коридору к гримерным, Анна вымученно улыбнулась и поцеловала его в щеку. — Поздравляю тебя с премьерой, Густав. Словно ждавший этого момента, Хайзер крепко обнял ее. — Ну, что такое? — спросила Анна тоном, каким обычно утешала Зигги из-за разбитой коленки. — Ничего, просто побудь со мной… всего минуту… Анна прекрасно понимала Густава. Возвращение — всегда испытание. В самом деле, лучше бы с тобой в это время кто-то был рядом. Уж совсем хорошо, если это будет тот, кто понимает, что происходит. Она покорно стояла в коридоре театра, приобняв своего партнера и слушала, как успокаивается его сердце. Потом она сидела в гримерке, закинув измученные ноги прямо на туалетный столик. Видел бы Вим подобное святотатство, лишился бы последних волос. К тому моменту Анна уже вернулась из душа, смыла грим и теперь наслаждалась тишиной. Вот если бы можно было просидеть здесь до завтра… Никого не видеть и не слышать. Наутро она бы села в первый автобус и отправилась домой. Вышла бы на одну остановку раньше, занесла Эмми букет роз. Шиковать было не в практичной немецкой натуре, но кто-то расщедрился на огромный букет белых роз. Его на сцене капельдинер положил прямо к ее ногам, потому что руки у нее уже были заняты охапками хризантем и герберов. Интересно, сколько там было цветов? Казалось, больше сотни. Неожиданно вспомнился Дитрих Вальц. Как будто он стоял сейчас перед ней, так ясно виделась его номенклатурная физиономия. Вы больше никогда не подниметесь на сцену. Не увидите своего имени на афишах. По щекам покатились слезы. Неужели, правда? Ведь, всего месяц назад она даже не хотела соглашаться на этот спектакль, а теперь ледяная дрожь охватывала от того, что она больше не будет танцевать. Анна не понимала, откуда взялась подобная уверенность. Просто теперь она знала, что так и будет. Именно так. Тогда, в пятьдесят первом году, она не поверила Вальцу. Чувствовала, что сложится иначе. А теперь… Теперь она знала. Откуда бралось это знание? Оно просто существовало. И все. В коридоре послышались твердые уверенные шаги. Анна знала, что через несколько минут увидит в дверях мужа. Так и случилось. Йохан вошел в крохотную комнату, подошел к Анне, наклонился и поцеловал ее. — Поздравляю тебя, милая. — Спасибо, — она повернулась к мужу, хотя и боялась, что он заметит ее слезы. Он, разумеется, заметил, и потянулся к ее больной ноге, неверно истолковав причину ее настроения. — Нет, не трогай, — произнесла она резче и громче, чем следовало. — Прости, Йохан, — осеклась она, — прости. — Что мне сделать? — осторожно спросил он. — Просто посиди со мной пару минут. Сейчас я соберусь. Йохан наблюдал, как она втискивает измученные ступни в узкие туфли, набрасывает пальто. Вскоре Анна готова была ехать домой. Вместе с Йоханом они зашли в класс, куда Рита стащила все не поместившиеся в гримерную букеты, и взяли ту огромную охапку роз. Йохан предложил ей руку, но Анна старалась идти сама. Внизу, у служебного входа, она впервые за месяц увидела Эмми. Это было жутко. Эмми Вальц, белокурая красотка без возраста, теперь была похожа на персонажа фотографий, рассказывающих об ужасах концентрационных лагерей. Такими снимками в обилии пестрели все послевоенные газеты. Бледное лицо, запавшие глаза, заострившийся подбородок. Накинутый на голову красивый шифоновый платок делал осунувшееся лицо чуть живее, но положения не спасал. Тогда Анна впервые за вечер с силой вцепилась в локоть мужа, словно боясь упасть. Она не успела опомниться, как Эмми в слезах бросилась к ней. — Энн, — запавшие, полные слез глаза светились счастьем. Эмми крепко ее обняла. — Энн, ты представить не можешь, что ты для меня сделала. Анне хотелось сбежать. Бежать, куда глаза глядят, лишь бы не видеть, как совсем еще недавно полная сил молодая женщина теперь превращалась в живой труп. Каково это — просыпаться каждый день и знать, что не сегодня, так завтра… Анна поглаживала ее по спине и поверх ее плеча смотрела на Йохана, словно прося у него защиты. Еще немного, и она разрыдается в ответ. После спектакля, когда все человеческие силы и так на исходе, выдержать подобное было нелегко. — Может, тогда закончим с сантиментами и отпразднуем? — воодушевленно спросил Йохан. — Имма нас ждет уже. — В самом деле, Эмми? Ты не устала? Не хочешь с нами поужинать? — А можно? — растерянно спросила Вальц. Было в этом вопросе что-то до боли трогательное. Анна подошла к сидевшему за рулем Эриху и упросила его отпустить Эмми хотя бы на час. Эрих не особенно сопротивлялся. Анна даже подумала, что они приняли негласное решение — потакать всем ее капризам. — Ах, да, — спохватилась Анна и забрала из рук мужа благоухающую охапку. — Это тебе. Она протянула Эмми розы. — Бог мой, — по-детски захлопала в ладоши Вальц. — Сколько же их? На мгновение Анне показалось, что она видит ту Эмми, которая выбирала с ней платья в первую неделю жизни в Мюнхене. До того знакома была ей эта искренняя живая радость. По глазам Эриха было ясно, что и он увидел свою прежнюю сестру, а не изможденную болезнью, угасающую женщину. — Праздновать, так праздновать, — подал голос Эрих, все это время сидевший за рулем. — Вино за наш счет.