Я не боюсь

Йохан проснулся и беспокойно огляделся по сторонам. Он не мог сказать, что именно его разбудило. Этой ночью ему не снились уничтоженные взрывами города, не звенели в ушах крики раненых. Он просто открыл глаза, и всматривался в темноту. Он на ощупь нашел свои часы на прикроватной тумбочке. Всего половина пятого. Ощущение тревоги пришло почти сразу. Что-то было не так. А еще ее, Анны, не было рядом. Она могла пойти к дочери. Йохан добрел до детской и аккуратно приоткрыл дверь. Хелен мирно спала, Анны не было. Он спустился вниз и увидел жену, сидящую на полу, рядом с горящим камином. — Анна, — позвал он, но она не обернулась. Она сидела непозволительно близко к огню, от теплого воздуха маленькие прядки волос у ее лица шевелились. Она обхватила себя руками и смотрела куда-то в пустоту. — Я так замерзла, — произнесла Анна, не глядя на него. В гостиной было сильно натоплено. У хризантем, которые она принесла из театра, уже поникли листья. — Мне холодно, Йохан… мне так холодно… Она твердила это и сильнее впивалась пальцами в свои плечи. — Почему так холодно? Он присел рядом с ней. — Анна, посмотри на меня… Она открыла глаза, но смотрела куда-то сквозь него. Здесь было ее тело, а сознание где-то далеко. Это было страшно. Ее безумный блуждающий взгляд вызывал почти оцепенение. Руки у нее были, в самом деле, ледяные, а побелевшие губы дрожали. Она едва не стучала зубами. — Мне так холодно, — не переставала твердить она, — очень холодно. — Пойдем со мной, — Йохан аккуратно поднял ее на ноги, усадил на диван и укутал пледом. — Посиди здесь, я сейчас вернусь. На кухне он налил красного вина в джезву и поставил ее на огонь, бросив туда несколько звездочек гвоздики и ложку меда. — Вот, держи, — Йохан протянул ей чашку с подогретым вином. — Пей не спеша, маленькими глотками. Она послушно сделала несколько глотков. Йохан взял ее руку и стал растирать ладонями. — Сейчас согреешься… сейчас станет теплее. Она сама вскоре придвинулась к нему ближе, и Йохан обнял ее. — Мне так холодно… очень холодно… Она шептала это, положив голову ему на плечо. — Ничего… все хорошо, милая… сейчас будет тепло. Песнь моя летит с мольбою Тихо в час ночной. В рощу легкою стопою Ты приди, друг мой. При луне шумят уныло Листья в поздний час, И никто, о друг мой милый, Не услышит нас. Он тихо напевал себе под нос, поглаживая ее по голове. Они просидели так, наверное, часа два. Дрова в камине совсем догорели. Вскоре Йохан почувствовал, что ее напряженная спина расслабилась, а рука, сжимавшая плед, обмякла. Анна засыпала. Он тоже, в конце концов, заснул. Полулежа, на узком диване в гостиной, он крепко проспал почти до одиннадцати. Его разбудила Анна, пытающаяся аккуратно выбраться из-под его руки. Увидев, что он открыл глаза, она сонно произнесла: — Мы завтрак проспали… Йохан вытянулся на диване и зажмурился. — Черт с ним, — он снова притянул жену к себе, — давай никуда сегодня вообще не пойдем. — Правда? — с надеждой спросила она. — Ты, правда, останешься с нами? — Останусь, — решительно заявил он. — Возьму и останусь. — Счастье какое, — Анна радостно улыбнулась. — Пойду кофе варить… Действительно, счастье. Счастьем было смотреть на ее теплую улыбку. Ничего в ее поведении не выдавало вчерашней ночи. Казалось, все это сумасшествие было просто дурным сном. Вот сегодня она не смотрит сквозь него, не дрожит, словно в лихорадке, не раскачивается, как безумная, из стороны в сторону. Она стоит на кухне, босая и с растрепанными волосами, которые она то и дело сдувает со лба, жарит бекон и варит кофе. С острого худого плеча сползла лямка ночной сорочки. Йохан долго боролся с желанием прикоснуться к нему губами, но, в конце концов, подошел и поцеловал. Она осторожно переворачивала тонкие полоски бекона на сковороде. — Как же хорошо, что ты останешься с нами… Звучало это так, словно было чем-то из ряда вон выходящим. Вдвойне странно было это слышать, учитывая, что последний месяц она сама дома практически не жила. Они вчетвером завтракали на кухне. Имма жаловалась на спину. Анна кормила Хелен кашей. А он пил кофе только что снятый с огня, смотрел на них и думал, что готов провести так остаток своей жизни, просто глядя на тех, кто дорог. Вчера вечером они сидели за столом и говорили. Говорили, говорили, говорили… Конца-края не было этим беседам. Анна рассказывала про театральные будни, Эмми — про больничные курьезы, симпатичных докторов и процедуры, он — травил студенческие байки. А потом они с Эрихом вспоминали войну. Ранения, награды, бои… Анна не решалась попросить их прекратить эти разговоры. Молчала, прятала глаза. Потом, когда захмелевший Эрих рассказывал про перебитую в окружении русскую роту, она встала и вышла из-за стола. — У Иванов слишком много голов, — продолжал Эрих, — не будь их бабы так плодовиты, все сложилось бы иначе. — Да, вот и Дитрих так сказал, — покивала головой Эмми. Брат ее не слышал. Йохан не помнил, кто начал этот разговор. Разумеется, нужно было пресечь эту беседу в самом начале. Ему не хотелось этого признавать, но в лице подвыпившего Эриха он нашел и единомышленника и благодарного слушателя разом. Теперь, когда все солдаты Вермахта официально были объявлены военными преступниками, беседы, подобные этой, тоже считались преступлением. О том, что происходило на поле брани, теперь позволялось вспоминать лишь смиренно опустив глаза, выражая всем своим существом глубокое раскаяние в содеянном. Теперь не имело значения, выполнял ли ты обычную боевую задачу, искренне ли верил в свои идеалы, решил ли делать карьеру, просто ли пытался выжить. Твой мотив никого не интересовал. Клейма, от которого не отмыться, не избежит никто. Самым страшным было то, с какой готовностью эту новую правду принимали те, кто вчера был с тобой в одном экипаже, спал в одном окопе. Невыносимо было видеть ни эту рабскую покорность новому режиму, ни ту легкость, с какой менялись идеалы. Французские девки дольше терзались прежде, чем пойти в койку с каким-нибудь солдатиком за кусок свинины или пачку масла. За проданную честь и совесть можно было выторговать себе подачку в виде мобилизационного удостоверения, теплого места, дополнительных карточек. На это шли многие. А кто-то стал сторониться людей, наполнял свою душу презрением и, с молчаливым отвращением, озирался вокруг. Таким был этот Эрих. Наверное, Йохан и сам был из этой породы. Вот только теперь нужно было взглянуть в глаза жены. Эмми поднялась из-за стола, и хотела, было, пойти за Анной в гостиную, но Йохан ее остановил. Он сам отправился в комнату и увидел ее, сидящую за роялем отца, чуть наклонив голову над клавиатурой. — Прости меня, — произнес он, садясь возле нее на скамью. — Тебе не стоило этого слышать. Анна молчала. Йохан взял ее за руку. — А ведь Вальц меня предупреждал, — задумчиво сказала она, все еще не глядя на Йохана. — О чем? — Обо всем… о том, что больше не увижу своего имени на афишах, о том, что всю жизнь буду бояться, врать и оглядываться… одних прощать, перед другими каяться… Анна тяжело вздохнула. — Неужели, так всегда будет?.. — Хочешь, я извинюсь перед ними, скажу, что для одного вечера слишком много событий. Она, наконец, обернулась и прикоснулась к его щеке. Йохан накрыл ее руку своей ладонью. — Ну, что ты, милый, я сейчас приду. Гостей нельзя оставлять одних, возвращайся… Она действительно пришла через несколько минут. — Энн, я… — начал Эрих Она приподняла руку, предупреждая дальнейшие объяснения. — Ну, вот что, давайте пить чай. Анна поставила на стол ореховый рулет. Имма пекла для нее рулет с орехами и кремом после каждого спектакля. Анна съедала крохотный кусочек и больше к нему не прикасалась. Остальное обычно всю следующую неделю доедал Йохан. После этого чаепития они и разошлись. На часах было почти два. Анна пошла в ванную, вымыла волосы и долго держала ступни в теплой воде. Этот ритуал был неизменен, как бы сильно она не уставала. Потом пришла и сразу же заснула. Он тоже провалился в сон, едва коснулся подушки. А потом… эта странная ночь. Йохан позвонил в университет. Попросил день без содержания. Весь день они провели вместе. Вдвоем играли с Хелен, сидя на ковре в детской. Вдвоем в полдень гуляли в парке. Он даже сидел вместе с Анной, пока она отрабатывала экзерсис у балетной палки, устроившись на полу со своими лекциями. Маленький балетный класс Йохан устроил для нее в гостевой комнате на первом этаже. Это был прекрасный день. Один из тех, в которые так приятно возвращаться в памяти. Глядя на Анну, Йохан много раз вспоминал слова Маруани. Ценнее в вашей жизни ничего не будет. А вечером кто-то позвонил. Они как раз садились ужинать к тому времени. Анна нарезала хлеб, а Йохан пошел в коридор к разрывающемуся телефону. Он снял трубку и услышал сбивчивый голос Эриха. Эмми умерла. Утром. Вернее, утром ее нашли в своей постели. Никто точно не может сказать, когда, а вот Йохан мог бы. В половине пятого. Она вернулась домой, попросила Эриха принести цветы в ее комнату, поцеловала спящего сына. Она была счастлива. Улыбалась. Сказала брату, что очень устала и идет спать. Вот так все и закончилось.