Я не боюсь

Всю обратную дорогу Анна молчала. Вернее, замолчала она гораздо раньше. В тот самый день, когда вышла позвать Йохана к ужину и взглянула в его глаза. Тогда она и перестала говорить. С этого момента она произносила слова лишь в случае крайней необходимости — просила Имму приготовить пюре для дочери, просила найти какое-нибудь обезболивающее, сказала, что не может быстро идти. Не плакала. Не падала в обморок. Не говорила. Она не произнесла ни слова, даже когда на кладбище к ней подбежал Зигги. Просто молча прижала его к себе. В ней словно что-то окаменело. Теперь, когда они вернулись домой, она привалилась спиной к двери и медленно осела на пол. Она запрокинула голову и посмотрела на Йохана. — Из нас двоих я хочу быть первой… я больше этого не выдержу… Йохан рывком поднял ее на ноги и с силой встряхнул за плечи. — Ты что говоришь такое? Ты с ума сошла?! Анна, ты сошла с ума?! В этот момент наверху заплакала Хелен. Высвободившись из его рук, она побежала наверх к дочери. Йохан глубоко вздохнул и потер виски. Казалось, что к смерти он должен был привыкнуть давно, они так давно существовали с ней бок о бок. Каждый день в течение почти шести лет умирали те, с кем вчера он мечтал о будущем. Потом Штефан… отец… мама… Хилли. Теперь Эмми. Воплощенная жизнь. Еще одно восковое, неестественно худое лицо. Еще один могильный камень. Правда была в том, что он устал от этого соседства. Он устал терять. Теперь, после ее слов, эта чудовищная мысль начинала приобретать очертания в сознании. Йохан предпочел старый проверенный метод — плеснуть себе коньяка и после пары глотков дожидаться блаженного безмыслия. Однако он очень скоро обнаружил несостоятельность этой тактики — пузатый коньячный бокал в его руке пустел, а вожделенного забытья так и не наступало. Хотелось пойти к ней, обнять и не отпускать от себя, как в ту проклятую ночь. Хотелось… и не хватало смелости. Ему, смотревшему смерти в глаза черт знает сколько раз, теперь не хватало смелости подняться на второй этаж и открыть дверь детской. Он попытался занять себя хоть чем-то, перебирал тетради, раскладывал папки, начал даже набрасывать конспект своего выступления в Кёльне. А потом… она появилась в дверях. Сама. Неслышно, как появляются ангелы. Бесшумно подошла к его столу, бросила быстрый взгляд на опустевший бокал, а потом посмотрела на него. Нет, не с осуждением, скорее с тревогой. — Я тебе не помешаю? Каким мог быть ответ? Ей никогда не требовалось разрешение, чтобы находиться здесь во время его работы, а уж теперь… Не говоря ни слова, он протянул ей руку. Анна с готовностью сжала его ладонь. — Йохан, прости меня, милый… В конце концов, он сделал то, о чем мечтал с того момента, как переступил порог дома — подойдя к жене, он крепко обнял ее. Сейчас Йохан чувствовал себя виноватым перед Вальцем. Он всегда считал, что для Дитриха его семья была лишь необходимым условием успешной карьеры и ничем более. Сам Вальц не единожды подтверждал эту догадку тем безразличием, которым едва ли не бравировал. Но сегодня, когда Дитрих стоял у вырытой могилы и слушал пастора, Йохану казалось, что он за одну ночь постарел лет на двадцать. В мгновение куда-то исчезла и горделивая выправка, и наносной лоск. Остался только человек со своей болью. С болью, которую невозможно сыграть или выдумать. А его собственный мир, мир Йохана, сейчас в его руках. — Знаешь, — произнес он, — я никогда не говорил тебе, что ты для меня значишь… не обижайся, я просто не знаю, как… я преподаю литературу, прочел сотни книг, какие-то даже пытался писать, знаю тысячи метафор, художественных оборотов, изящных фраз, но… когда смотрю на тебя… понимаю, насколько они бессмысленны… Что мне сказать? Что люблю больше жизни? А если ты и есть моя жизнь? До тебя не было ничего… и, точно знаю, ничего не будет после… Ты — моя жизнь, Анна… Без тебя меня не останется.