Я не боюсь

— Ты что здесь делаешь, приятель? — шепотом спросил Йохан. Зигги сидел за разросшимся до неестественных размеров кустом репейника. Мальчишка приложил палец к губам и так же шепотом ответил: — Тише, я прячусь от Энн. — А она где? — В саду… Энн действительно отыскалась в саду. Она обошла пруд, заглянула в беседку, и уверенно направилась к кустам спиреи. Тогда она и заметила Йохана, махнула ему рукой. — Ты уже вернулся? — Анна поцеловала его в щеку. — Я сейчас приду. Сейчас будем ужинать. — Развлекайтесь, а ее забираю, — Йохан с улыбкой взглянул на дочь, бегущую к нему по садовой дорожке. — Папочка пришел, папочка пришел, — повторяла Хелен и протягивала к нему ручки. — Здравствуй, бусинка, — Йохан подхватил дочь на руки и ловко закинул ее на плечо. В глубокое зеленое кресло, в котором Анна любила сидеть вечерами, Хелен стащила дюжину плюшевых питомцев и свой альбом для рисования. Он сейчас и лежал у нее на коленях. Она что-то сосредоточенно выводила на плотном листе цветными карандашами, а за окном слышался голос Анны. Она стояла около их садового пруда, закрыв глаза руками, и повторяла: — Где мой Зигги? Где мой малыш? — Энн, ты так меня и не нашла! — радостно кричал мальчишка. Она подхватывала его и кружила, а Зигги звонко смеялся. Йохан смотрел на все это из окна своего кабинета и не мог поверить, что когда-то было время, когда ее здесь не было. Когда-то она не жила в этом доме, не будила его по утрам, не встречала вечером у ворот. Сама эта мысль казалась невероятной. С момента смерти Эмми прошло два года. За это время Зигфрид почти переселился в их дом. Первый раз его привел Эрих спустя неделю после похорон. Зигги ничего не ел и все время плакал. Просил, чтобы мама вернулась. Эрих усадил племянника на колени и спросил, не хочет ли тот пойти к Энн? Заплаканный малыш осторожно кивнул. Анна долго говорила Зигфриду о том, что мама никуда не исчезла. Она все время будет рядом, просто ее не видно. А вот она видит все, и огорчать ее нельзя. Разве дело, что ее сын неделю не выходит из комнаты? А то, что не слушает бабушку? Может малыш поверил, а может и нет, но после они вместе с Хелен и Анной сидели на пушистом ковре в детской и читали про кота Мурра, а потом гуляли в парке, правда пришлось за это пообещать фруктовый лимонад. Хитрая Энн спрятала его и заявила, что отдаст десерт только после обеда, но этой хитрости не требовалось, потому, что, вернувшись с прогулки, Зигги сам сказал, что проголодался. Так и прошел тот день. Потом следующий. Вскоре Йохан, собираясь на работу, уже стал поглядывать на часы, если Эриха с племянником еще не было на пороге. Петра сокрушалась, что теперь ей следует доплачивать фрау Кённиг. Вечером Анна встречала ее на крыльце дома и просила: — Петра, может, оставите? Жалко будить… Но Петра была непреклонна. Мать Эмми Йохану было жалко. После смерти дочери, внук был ее единственной отрадой, а теперь получалось, что видела она его только перед сном. Анна усаживала сонного малыша на стул, расчесывала золотистые вьющиеся волосы — подарок матери, и помогала обуться. — Энн, папа говорит, что я сам должен завязывать шнурки. Анна усмехнулась. — Ну что ж, прав папа. Давай, пробуй. Мальчишка минут десять возился с ботинками, а потом радостно крикнул: — Энн, получилось! Смотри! Он выставил вперед ногу в крошечном ботиночке. — Умница! Просто умница! — Анна поцеловала его в макушку. Вот такого, сытого и причесанного малыша вечером Петра забирала из дома Кённигов. В выходные, когда Йохан был дома, они вместе с Зигги строили крепости из кубиков, которые непременно должны были загореться, и пожар этот приезжала тушить новая роскошная пожарная машина, подаренная Вальцем. — Мы летим… летим… уходим с оси… выходим из пике, — командовал Йохан, кружа мальчишку над головой. Зигги восторженно смеялся, а Хелен, сидящая в кресле и наблюдающая за всем происходящим, хлопала в ладоши. — Па, смотри, — дочь протянула ему рисунок. Огромная черно желтая бабочка во весь альбомный лист. Этакий вариант Мертвой головы. — Подумать только, — задумчиво произнес Йохан. Он никогда не разыгрывал притворных родительских восторгов. Детские, с кривыми контурами, выходящей за границы штриховкой, рисунки дочери всегда поражали его. Это были не обычные детские каракули, через которые проходят все дети. В этих картинках было необычно все — сочетание цветов, выбранные сюжеты, твердость линий. Хелен рисовала сов, собак, кареты и замки, запутавшуюся в паутине девочку, грустного клоуна. Первое время Анна беспокоилась, что дочь мешает ему работать, но Хелен так самозабвенно и усидчиво творила, что Йохану казалось, будто мешает скорее он. Он ходил на цыпочках, не печатал на машинке, старался как можно тише выдвигать ящики стола. Все ее рисунки занимали свое место на стене библиотеки. Этот листок Йохан тоже собирался повесить, хотел найти канцелярские кнопки, когда увидел их в дверях. Анна стояла перед ним, с распущенными волосами, в белом сарафане, с измазанным травой подолом, держащая на руках Зигги. На миг Йохан замер, любуясь ей. Хансель и Гретель, — мелькнула в сознании мысль. — Мы идем ужинать, — шепотом сказала она. — Хорошо, мы тоже сейчас соберемся, — он прикрепил рисунок к стене и протянул дочери руку. Эта маленькая идиллия вскоре закончилась. Меньше, чем через год Зигги нужно было идти в школу, и Вальц решил забрать сына в Берлин. В ту памятную субботу Анна, вместе с Йоханом, стояла у ворот и обнимала Зигги. — Энн, — мальчишка поднял полные слез глаза, — я приеду на Рождество, правда? — Конечно, — уверенно произнесла она. — Конечно, милый. Обязательно приедешь. Йохану казалось, что она сама сейчас разрыдается. И, словно в подтверждение его слов, Анна внезапно замолчала и опустила глаза. Йохан положил руку ей на плечо и торопливо сказал: — Приедешь, приятель, куда денешься. Будем есть рождественский кекс и дарить подарки. Дитрих Вальц наблюдал за этой сценой из окна машины. Опустив стекло, он махнул сыну рукой. — Эй, парень, нам нужно поторопиться. Зигги побрел к машине, а Анна стиснула зубы и с нескрываемой злостью посмотрела на Вальца. Эти многозначительные взгляды были напрасны, Дитрих давно выработал иммунитет к подобным вещам. Дождавшись, пока машина скроется из виду, Анна, развернувшись на каблуках, быстро зашагала к дому. Переступив порог, она швырнула в коридоре шаль и убежала наверх. Йохан направился за ней. Она сидела в спальне, в кресле напротив окна, как часто бывало после спектаклей. Но сейчас она не была до полусмерти уставшей. Йохан чувствовал, что сейчас в ней злость борется с ее природной учтивостью. — Твой друг — чудовище… лживое… трусливое… — Анна, — примирительно начал Йохан, — Зигфрид — его сын. — Нет! — ярилась она. — Нет у него сына! И никогда не было! У него нет никого и ничего… ни сына, ни жены, ни друзей… Она вскочила и быстро подошла к туалетному столику, взяла книгу и даже открыла ее где-то на середине, но очень быстро швырнула ее обратно на столешницу. На пол посыпались крохотные флакончики и шпильки. — Нет, это невыносимо! — вскрикнула она. — Сначала он покончил с Эмми своим равнодушием, теперь добрался до ребенка… зачем он ему? — Ты прекрасно знаешь, что в смерти Эмми он не виноват. Анна замерла на середине комнаты. — Как знать, — выдохнула она. — Я тебе воды принесу, — произнес он. — Нет, — она бросилась к двери, преградив ему путь, — не смей! Не смей, слышишь! Не смей сейчас от меня сбегать… Йохан взглянул в ее глаза. Темные… горящие… чарующие… Они завораживали обещанием неотвратимой гибели, словно обрыв, к которому лучше не подходить близко — можно не заметить, как сделаешь шаг в бездну. В эти глаза смотрел Зигфрид, прежде чем предать Одетту. Легко шагнув вперед, мальчишка даже не заметил, как убил себя и ее. Анна кинулась ему на шею и поцеловала его. Нет, в ней сейчас не было ни грамма нежности. Это была жажда. Та самая, которая была так знакома Йохану, и которой он всегда боялся. Эту жажду она разжигала в нем, и эта жажда требовала немедленного утоления. Йохан притянул ее к себе и с силой дернул ворот домашнего платья. На пол посыпались маленькие блестящие пуговицы. Она не вырывается, не кричит, не пугается… она стягивает с него джемпер, а он путается в ее подвязках, пока, в конце концов, не разрывает их. А потом… снова ее вскрик и ее тепло… Он выдыхает, а она прижимается к нему теснее… обнимает… Кажется, она что-то говорит, а может быть нет… он все равно ничего не слышит и не видит… только чувствует… Чувствует, как ее руки смыкаются у него за спиной, чувствует ее губы, сначала на своих губах, потом на виске… и тот самый момент, когда они становятся одним целым… Она вздрагивает в его руках, а потом… через мгновение разжимает пальцы. Слух и зрение медленно возвращаются. Она определенно что-то говорит… Она шепчет «Йохан» и тянется к нему. Своим нежным теплом она умиряет бурю, которую сама и разожгла… В следующую секунду весь мир вокруг меняется, погружаясь в абсолютную безмятежность… Нет больше ни гнева, ни слез… — Я сделал тебе больно? — произносит он и не узнает своего голоса. — Нет, — все так же, шепотом, отвечает она, — нет. Анна встала с кровати и высвободилась из остатков платья. Йохан внимательно наблюдал за ней. — Я так долго думал, что знаю тебя. Анна обернулась. — Я думала, что знаю себя еще дольше. — Анна, что произошло между тобой и Вальцем? Скажи мне, и я поверю… Этот вопрос изводил его уже чертову уйму времени. Слишком много было знаков, чтобы от них можно было просто отмахнуться. И ее странный румянец, когда, после похорон, она вышла из кабинета Дитриха. И странное поведение самого Вальца. И этот приступ ненависти, так несвойственной ей. Анна внимательно смотрела на мужа. Сказать тебе, что твой единственный «друг» лицемер? Она никак не могла решиться и ответить. Ты даже представить себе не можешь, до чего легко обмануть публику. — Ничего между нами не произошло. Да и что могло бы? Она снова отвернулась. — Что случилось под Смоленском? Скажи мне, и я поверю…