Исцеление ядом.

      Бэкхён проснулся, когда за окном ещё только забрезжил рассвет и первые неяркие лучи несмело просились в окно. Голова гудела, от неприятного привкуса во рту тошнило, тело налилось, как если бы он вагоны разгружал накануне. Он поворочался немного, вспоминая, что было перед сном, но мысли путались и не выстраивались в понятную картину, создавая какую-то мешанину.       Бэк открыл глаза и огляделся. Он не сразу вспомнил, как оказался в больничной палате. Было немного прохладно, замерзла правая рука, а вот левой стало слишком жарко. Переведя взгляд на левую руку, он испуганно выдернул её из-под горячей ладони Чанёля. Хирург встрепенулся, словно разбуженный филин на ветке, и осоловело уставился на Бэкхёна.       — Ты проснулся? — прохрипел Пак сонным голосом.       — Ты что здесь делаешь? — разозлился Бэкхён, старательно игнорируя ломоту в висках.       — А что ты помнишь?       Первым порывом было убежать, первой мыслью — что Чанёль снова избил его. Но, немного успокоившись, Бэкхён вспомнил, что Чанёль здесь не причём. Они были вместе на операции, пациент начал выходить из наркоза, Бэкхён заметил, как он дёрнул рукой с катетерами, а потом… Кажется, он упал и ударился, что-то говорили про сотрясение мозга. У него сотрясение? Очевидно да, иначе он бы тут не лежал.       — Он толкнул меня?       — Нет, тебя стукнул штатив от капельницы, а потом ты упал на спину и ударился головой.       Бэкхён поморщился, смутно припоминая произошедшее и представляя, как нелепо выглядело его падение. Но сильнее, чем это, раздражало присутствие Чанёля, поэтому он решил отыграться на нём, съязвив:       — Ты будто переживаешь за меня.       — Конечно. А не должен?       — Пак, ты несколько лет жестоко издевался надо мной в школе, почему я должен верить, что ты изменился?       — Потому что я изменился.       — Люди не меняются настолько.       Чанёль тяжело вздыхает и выдерживает короткую паузу.       — Я и не был таким на самом деле, мне приходилось делать вид.       — А мне приходилось страдать.       — Прости.       — Я и сейчас тебе не верю.       — Бэк.       В палате повисла неловкая пауза, Бэкхён хотел продолжить мщение Чанёлю напоминанием о его поведении, но при виде отчаяния в его глазах и грусти в голосе всё-таки замолчал.       — Слушай, я понимаю, что сделанного не исправишь, и я никогда не смогу загладить перед тобой вину, но я очень надеюсь, что ты хотя бы попытаешься узнать меня настоящего и перестанешь смотреть, как на дьявола.       Бэкхён поразмышлял немного. Он вовсе не собирался верить Чанёлю и тем более его прощать, но сейчас представлялась удобная возможность кое-что выяснить.       — Почему ты издевался в школе именно надо мной?       — Моё объяснение вряд ли изменит твоё отношение ко мне. Но прошу, попытайся, просто попробуй узнать меня.       Бэкхён посмотрел ему в глаза, и Пак не отвёл взгляда, позволяя ему читать там всё, что он сможет. От Чанёля действительно не исходило больше угрозы, сейчас он был искренен, раскаивался и действительно хотел перемен.       — Я не жду немедленного ответа, да и время уже идти работать.       Бэкхён кивнул. Слишком уж разительно отличался этот Чанёль от Башни Чана, каким его помнил Бэкхён, он почти проклинал себя за жалостливость и умение прощать. Только не этого человека. Хотя, больше ему прощать некого.       После утренней пятиминутки в палату заглянул Чунмён.       — Как себя чувствуешь?       — Отвратно. Голова раскалывается и тошнит, руки дрожат. Можешь мне подать воды?       — Конечно. Как память?       — Ты — Ким Чунмён, заведующий анестезиологическим отделением, где я работаю.       — А, ну всё в порядке.       Бэкхён засмеялся, но тут же глухо застонал, умоляя колокола в голове заткнуться и не разрывать ему череп.       — Посидишь со мной немного?       — С удовольствием!       — Большой наплыв пациентов сейчас?       — Есть немного. Но мы без тебя справляемся, так что восстанавливайся.       — Договорились. Как обстановка? Тот баскетболист умер? — спросил Бэкхён серьёзно.       — Выжил, — немного удивлённо ответил Чунмён. — Я сегодня о нём справлялся, проблема полностью не уйдёт, конечно, но несколько лет он ещё поживёт, если будет осторожнее.       — Надо же. А я на нём сразу крест поставил.       — Я думаю, если б оперировал не Чанёль, исход мог быть другим. Он наложил какой-то мудрёный шов и пластырь заказал откуда-то, мы такими не пользуемся, так что рана держится крепко. Возможно, даже заживёт, — задумчиво пробормотал Чунмён, теребя в руках какой-то отчёт. — Знаешь, с приходом Пака у меня теперь есть возможность сравнить коллег из хирургического с равным им специалистом. И это сравнение не в их пользу. Я понимаю, он может стараться, потому что недавно начал, но я ни разу не видел, чтобы он расслабился. Чанёль, если не зазвездится и не потеряет хватку, много добъётся.       — Ты бы не торопился с выводами, — презрительно бросил Бэкхён. — Чанёль может быть очень жесток. Я как-то видел, как он ругал ассистентку, она потом рыдала взахлёб, — Бэк посчитал излишним уточнять суть той ситуации.       — Я знаю об этом инциденте, — сказал Чунмён. — Чанёль докладывал главному.       — Давно её уволили?       — Её не уволили. Чанёль заступился за неё, сказал, что был необоснованно строг и неумышленно напугал девушку. Правда, с ним в смене она больше не работает, но он её хвалил за расторопность и сообразительность.       — Серьёзно?       — Удивительно, да? Слушай, я не знаю, из-за чего ты на него так взъелся, но он хороший врач и толковый заведующий. Я никогда такого не видел. Медсестры обсуждали, что он шьёт быстрее многих, и при этом все швы, как на подбор, ровные и аккуратные. Хоть бы раз прокололся, засранец.       — Слишком мало времени прошло. Я не отрицаю, что он хороший специалист, но как к человеку, к нему нужно присматриваться внимательнее.       — При всём моём уважении к тебе, я считаю, ты слишком придирчив. Никто не против того, что ты сам одиночка и никогда никем не восхищаешься. Дело твоё. Но не мешай другим.       Бэкхён с ответом не нашёлся, удивляясь такой рьяной защите в адрес Пака. Чунмён сослался на занятость и оставил его одного в палате. Получасом позже вошла медсестра с капельницей, в которой он узнал Со Мин.       — Какими судьбами?       — Я решила временно отойти от хирургии и попросилась перевести меня сюда. Как вы себя чувствуете? — мило улыбнулась девушка.       — Не очень. Что в капельнице?       — Коктейль для вас, чтобы вы скорее поправились.       Бэк вопросительно поднял бровь.       — Диуретики. Ещё седативное и витаминки, ну и обезболивающее, — медсестра выложила на столик шприцы с лекарствами.       — А седативное-то зачем?       — Доктор Пак сказал, нужно, чтобы вы не нервничали и ваши сосуды побыстрее восстановились.       — Доктор Пак?       — Он сделал первоначальное предписание, а травматолог потом подтвердил.       — А может, уколы не будем? Состояние терпимое, — закапризничал Бэкхён.       — Хуже пациента, чем пациент-врач, и представить нельзя, — засмеялась Со Мин, выпуская лишний воздух из шприцев.       Бэкхён терпеливо вынес уколы, поворчал для приличия насчёт «особо умных назначений» и вдруг спросил:       — Вы общаетесь с доктором Паком, Со Мин?       — Сначала я боялась, но он пришел ко мне и извинился за свою несдержанность, а ещё пообещал, что меня не уволят. Знаете, мне в этом отделении больше нравится, не уверена, что захочу обратно в хирургию.       — Что ж, выбор за вами, — развёл руками Бэкхён. — Но лично мне жаль было бы терять такого ассистента.       — Доктор Пак тоже мне так сказал.       — Неужели?       — Да. Но честно признался, что из-за нашей ситуации ещё испытывает чувство вины и не хочет меня смущать. Это так мило с его стороны.       Мило? Второй раз за день Бэкхёну нечего было возразить. Как бы он ни относился к Паку, не мог не признать, что хирург ведёт себя исключительно корректно. Он ни на секунду не верил в искренность Чанёля, допуская, что тот пытается втереться в доверие, чтобы потом ударить побольнее. Хотя зачем ему это с простой ассистенткой, которую он и за человека-то не считает? Но даже это заключение разбивалось о его личное обращение к Со Мин с извинениями. Кто ты, чёрт возьми, такой, Пак Чанёль? И куда ты дел того мудака из средней школы?       Бэкхён снова напомнил себе, что люди не способны меняться так сильно. Он хотел ещё немного поразмышлять, но седативное уже подействовало, и его сморил сон.       Выспавшись за день, вечером он заскучал. Большая часть врачей разошлась по домам, остались только дежурные и медсёстры, пациенты уже засыпали в своих палатах. Вставать было всё ещё тяжело, в ушах шумело, а голова раскалывалась на части при любом движении. Он справил нужду и вернулся в постель, умоляя голову успокоиться.       Когда немного попустило, Бэк включил телевизор, просмотрел каналы, но ничего не нашёл интересного, к тому же глаза начали болеть. Организм еще не восстановился. Делать было особо нечего. Взгляд его упал на прикроватную тумбу, на которой лежала книга. Кто-то принёс, пока он спал, но кто? Глаза болели, руки ещё были слабы, он не смог бы долго держать книгу, так что почитать не выйдет, поэтому Бэк просто закрыл глаза и откинулся на подушки.       Мысли снова вернулись к Паку. Прежде жестокий и безжалостный, теперь он стал терпеливым и твёрдым в своих решениях, не грубил и не выпендривался. Ну прямо идеальный доктор. Бесит. Бэкхён привык ненавидеть Чанёля и не собирался ничего менять в себе, зато Чанёль, как нарочно, делал все, чтобы доказать Бэкхёну, что он совсем другой, чем прежде. Почему-то Бэку не давала покоя та ситуация с Со Мин. Новый заведующий в целом пользовался большим спросом у женского пола и, справедливости ради, не зря: высокий, красивый, талантливый, он не мог оставаться незамеченным, так что выбор у него определённо был. Если Со Мин ему нравилась, он мог попытаться наладить с ней отношения, но не сделал этого, иначе Со Мин непременно похвасталась бы.       Сам Бэк никогда не заводил серьёзных отношений и в подобном случае, наверное, просто расстался бы, подарив девушке какую-нибудь драгоценную безделушку. Вряд ли Чанёль мыслит подобными категориями. Или да?       Удивительно, что после произошедшего Со Мин не испытывала никакой обиды и страха перед Паком, отзываясь о нём довольно тепло. Да ладно Со Мин. Почему все вокруг говорили о нём как об очень хорошем человеке? Как он умудрялся так располагать к себе людей?       Бэкхён пытался представить, что Чанёль в школе вынужденно вёл себя так агрессивно или попал под чужое плохое влияние. Но это выглядело абсурдно, потому что в школе Чанёль был главным хулиганом и у него была своя банда, все уважали его авторитет, и не было другого старшеклассника, которого бы боялись даже учителя. Так что чужое дурное влияние исключается. А насчёт вынужденного поведения, зачем ему это понадобилось? Тем более, когда у него такой строгий отец? Эти факты по-прежнему оставались загадкой, но Бэкхён дал себе обещание непременно всё выяснить.       Следующие пару дней, пока Бён восстанавливался, он внимательно наблюдал за Чанёлем, когда тот появлялся в поле его зрения, как хирург общается с другими врачами и медсёстрами. Непривычно было видеть всё со стороны, когда не принимаешь непосредственного участия в процессе. Жизнь больницы текла в размеренном ритме, и Бэкхён чувствовал себя выброшенным на берег дельфином: хотелось туда, выполнять свою работу, а оставалось только смотреть.       Зато теперь ему представилась возможность больше наблюдать и анализировать. Он наблюдал за тем, как ведут себя другие врачи, как обращаются с медсестрами, как порой некорректны к санитаркам и грубы с пациентами. Бэкхён даже стал свидетелем некрасивой сцены в отделении, где лежал сам. Семья пациента оказалась недовольна лечащим врачом и тот, вместо того, чтобы уладить конфликт, упрекнул их в безграмотности и велел к нему больше не подходить.        А Чанёль… Чанёль был идеален. Собранный, спокойный, внимательный, вежливый и улыбающийся, всегда смотрит в глаза собеседника. Ни разу за ним не было замеченно грубости, или хотя бы презрительного выражения на лице. Каждому он отвечал спокойно и подробно, для каждого находил доброе слово. Бэкхёну стало не по себе от этих мыслей, но всё это оказалось чистой правдой.       На третий день к нему снова наведался Чунмён.       — Как дела в больнице?       — Что, неймётся вернуться к своим обязанностям? — ухмыльнулся Чунмён.       — Руки чешутся, — Бэк демонстративно почесался. — Слушай, я вот хотел спросить, если бы девушка тебя завела и кинула, как бы ты поступил?       — Хехе, тебя что, продинамили?       — Нет, я из спортивного интереса.       — Ну, со мной такого не случалось, но… Хотя, погоди! Было однажды дело, в школе. Я сох по девочке из параллельного класса, первой красавице на деревне. А она меня или игнорировала, или высмеивала перед всей школой. И я стал делать всё, что делают в таких случаях: дёргал за волосы, писал гадости на шкафчике, выворачивал наизнанку её рюкзак и прочее. Но она по-прежнему мне нравилась и, по мере взросления всё больше, я прямо с ума сходил. И чем сильнее влюблялся, тем сильнее издевался над ней.       — И что потом, когда вы закончили школу? Где она сейчас?       — Ну, сегодня утром она отвела в школу нашего сына, а вечером придёт сюда, чтобы посмотреть на УЗИ, как себя чувствует наша малышка.       — Так вы поженились?!       — Ага, — самодовольно ухмыльнулся Чунмён.       — Но как ты добился её расположения? После такого-то?       — Ну, знаешь, я выяснил, куда она поступит и где будет жить, и раз в месяц писал письмо с извинениями, припоминая свои конкретные действия и описывал то, что на самом деле чувствовал в тот момент. Я писал ей три года каждый месяц и ни разу не получил ответа. А потом однажды её привезли на скорой в больницу, где я работал в приёмном отделении. С того дня мы не расставались, но я до сих пор каждый день говорю ей о своей любви. А мои письма она читала и даже сохранила.       — Да ты, оказывается, конченный романтик, — шутливо пожурил его Бэкхён.       — Грешен, — согласился Чунмён, улыбаясь. — Кстати, знаешь, мы сегодня всем отделением с открытыми ртами сидели.       — По поводу?       — Оказывается, наш новый хирург не служил в армии солдатом.       — Тоже мне повод, — презрительно хмыкнул Бэкхён. Ничего другого он и не ожидал от хулигана и раздолбая вроде Чанёля.       — Да ты послушай сначала, — перебил его Чунмён. — Вчера вечером в приёмное привезли бывшего военного с каким-то переломом. Он увидел в коридоре Чанёля и позвал его. Потом я выяснил, что Чанёль учился на бюджете, потому что блестяще сдал вступительные. А после выпуска попросился штатным военным врачом в горячую точку, полевым хирургом. И ему засчитали медслужбу за службу в армии.       Бэкхён не мог отойти от шока. Чанёль? Блестяще сдал вступительные в мед? Да он в школе едва на тройки вытягивал, разве что по биологии и химии справлялся на средний и высший бал. Именно те предметы, которые базово нужны любому врачу, озарило вдруг Бэкхёна. Ну допустим, но зачем он сам просился в военные госпитали? У его отца были деньги и связи, Чан мог устроится в любую клинику.       — Это тебе военный слил?       — Да, я пришел к нему во время обхода, и мы проговорили часа два.       — А где в это время был Чанёль?       — Пак? Хм… не знаю. На операциях, наверное. Я пока его не видел, хотя тот парень просил передать, чтобы Чанёль зашёл к нему поболтать.       У Бэкхёна всё зудело, страсть как хотелось узнать подробности. Вечером он решил наведаться к военному, вызнал номер его палаты и заявился без предупреждения. Военным оказался невысокий мужчина скромного телосложения с губами в форме сердечка и большими карими глазами.       — Позволите? — вежливо поинтересовался Бэкхён, постучав в дверь?       — Входите, — сдержано улыбнулся военный.       — Бён Бэкхён, — поздоровался анестезиолог, протягивая руку для пожатия.       — До Кёнсу, — ответил на пожатие мужчина, смерив его хмурым прищуренным взглядом.       — Рад знакомству, — Бэкхён расплылся в самой дружелюбной улыбке.       — Пока не уверен, — произнёс военный.       — Ахах, вижу, вы не готовы к общению. Когда удобно, чтобы я зашёл?       — Всё в порядке, оставайтесь, — заключил мужчина и потянулся к тумбочке за очками. Надев их, он перестал выглядеть грозно и слегка устрашающе. — Просто я плохо вижу без очков.       — В очках вы очень милый, — заметил Бэк.       — Никогда, — отрезал Кёнсу. — Никогда не говорите военному, что он милый. Даже бывшему.       — Простите, я не хотел вас обидеть. Просто ваша внешность, — он поймал суровый взгляд и затараторил, — не подумайте ничего такого. Конечно, не милый. Я погорячился. Вы ведь очень серьёзный, и я ни в коем случае не должен был так говорить. Простите меня ещё раз.       — Вы всегда так много разговариваете? — Кёнсу приподнял одну бровь, чем напомнил Бэку подмигивающего пингвина. Подавив смешок, Бэкхен откашлялся и серьёзно произнёс:       — Только когда взволнован.       — Расслабьтесь, я не кусаюсь, — улыбнулся Кёнсу уже доброжелательнее.       — Отлично. Знаете, в палате так скучно, я заметил, что вы не спите и решил познакомиться.       Кенсу снова посмотрел на него серьёзно и изучающе, как будто чувствовал подвох. Бэкхён взгляда не выдержал и сознался:       — Ну хорошо, хорошо, простите. Я не просто так пришёл. На самом деле я сам врач, неудачно упал и получил сотрясение мозга. Теперь вот в качестве пациента. Могу сказать, что кормят в больнице и в самом деле неплохо.       — Вы просто нормальной еды не пробовали, — скривился До. Бэкхён смотрел на него с минуту, а затем начал хохотать. Отсмеявшись, он признался:       — Знаете, обычно я легко нахожу общий язык с людьми, но вы уникальны. С какой стороны ни подойди, везде углы и колючки. Вы со всеми так?       — Работа такая, — улыбнулся До. — Сейчас я уже не служу, но привычка осталась.       — А вы правы. Положение обязывает.       — Так что вас привело?       — Я хоть и легко нахожу общий язык с людьми, сближаюсь с большим трудом. Так вышло, что недавно в нашей больнице появился новый хирург, мне с ним работать непосредственно, а я никак не могу разобраться, каков он. А тут мне коллеги рассказали, что вы с ним прежде были знакомы, вот я и решил узнать ваше мнение.       — Всё-таки вы очень много говорите, — резюмировал Кёнсу, а Бэкхён виновато потупился. — Что ж, насколько я понимаю, разговор пойдёт о Пак Чанёле, потому что это единственный хирург, которого я здесь знаю.       — Именно.       — Я мало, что могу рассказать. Я тогда служил в спецподразделении, участвовал в боевых операциях. Большим осколком мне почти отрезало ногу, правда, кость не задело, я понимал, что в таких случаях часто ампутируют, ибо нет времени зашивать во время боя, но мне этот вариант не подходил. Я был ещё в сознании, когда привезли в палатку хирурга, а когда увидал юнца, только со студенческой скамьи, взял его шею в локтевой захват и объяснил, что если он не спасёт мне ногу, ему не жить на свете. А он резко надавил на мою рану, и я потерял сознание от болевого шока.       — И?

***

      Флэшбек.       Кёнсу очнулся уже ночью, вокруг темно, только одна лампа у его кровати горела, парочка комаров решила полакомиться его кровью, но была расплющена ладонью в тот же момент. Поняв, где находится, Кёнсу сорвал с себя простыню и осмотрел ногу: синюшная и забинтованная от бедра до пят, она была на месте. Капрал выдохнул. Словно услышав его, в палатку вошёл молодой хирург, устало улыбаясь. Под его большими глазами пролегли густые тени, губы пересохли, а волосы были взлохмачены и давно не мыты.       — Ты справился, — заключил Кёнсу хрипло. — Заживёт?       — Об этом вы с ней сами договаривайтесь, капрал, — беззлобно ухмыляется Чанёль.       — Договорюсь, у неё нет выбора.       — Это точно, на вашу ногу ушли все мои запасы саморассасывающихся ниток.       — Если срастётся, я тебе ящик подарю, — обещает капрал.       — Ловлю на слове, — не теряется Чанёль. — Я вам обезболивающего всадил, до утра можно поспать.       — Как скажете, доктор, — расслабился Кёнсу, успокоенный, что его не сделали инвалидом. — Давно вы здесь работаете? Я прежде не попадал в мед.корпус.       — Пару месяцев.       — Спасибо, — бормочет Кёнсу, погружаясь в сон.

***

      — Я потом наблюдал за ним пару дней: он вкалывал как проклятый, как раз раненых было много, кому-то нужно было только кровотечение остановить и ждать авиацию, а кого-то срочно зашить, как меня, потому что потом поздно будет. Старший хирург после 34 часов операций просто отключился, и Чанёль его заменял. Он всё время был на ногах, ел на ходу, почти не спал. Мне было его жалко, и я, чем мог, помогал. Он быстро научился зашивать и резать, много практики было, никогда не жаловался. Тогда я и проникся к нему уважением.       — А что нога? — перебивает Бэкхён, не желая слушать очередные восхваления в адрес Пака.       Кёнсу откинул одеяло, показывая тонкий аккуратный шрам чуть выше колена.       — Выглядит здорово, — Бэкхён откровенно любуется, работа и впрямь почти ювелирная, видно, что хирург очень старался.       — Иногда болит, особенно на погоду, — ворчит До, — но работает отлично и к внешнему виду у меня претензий нет. Я видел шрамы других солдат от других хирургов. Поверьте, этот не стыдно показывать и даже гордиться им.       — А вы его спрашивали, где он так научился?       — Вы не поверите, — улыбается Кенсу. — У него в академии был очень строгий преподаватель по хирургии. Сдать ему с первого раза экзамен было почти нереально, и больше всего он придирался к наложению швов. Чанёль рассказывал, что решил посещать курсы кройки и шитья, чтобы научиться ровным линиям и одинаковым стежкам, потому что обучения в академии ему было мало. Он говорил, что именно тогда научился терпению и сосредоточенности, а ещё привык параллельные проблемы решать, типа лопнувшей нитки, вылезшей набивки и прочие мелочи.       — Выходит, экзамен он сдал?       — На отлично. Говорил, пока тренировался, сшил целую подушку: соединил посередине два валика, аккуратно зашил концы с двух сторон, и умудрился сделать вышивку на самой ткани. Он мне потом эту подушку показывал, взял её с собой и спал на ней всё время, пока служил, — Кенсу добродушно улыбался.       — Подушку?       — Ну, тренировался в стежках. Он и в госпитале продолжил тренироваться. Когда не было пациентов, он выпрашивал у полевой кухни испорченные куски мяса или обрезки, а ещё сухожилия и учился их сшивать.       — Но почему Чанёль пошёл на такую службу?       — Я не знаю подробностей, вроде у него были проблемы в семье, и пришлось по жизни пробиваться самостоятельно. Но я ему искренне благодарен, потому что если б не он, я бы уже лет 10 ковылял на костылях, и о карьере пришлось бы забыть.       — Спасибо вам за рассказ. Если вдруг будет скучно или просто захочется поболтать, зовите, я примчусь, — говорит Бэкхён немного растерянно.       — Я не самый приятный собеседник, — отвечает Кёнсу, — но у меня к вам просьба, если увидите его в ближайшее время, попросите, чтобы зашёл ко мне, я с ним хочу увидеться до выписки. Понимаю, что он очень занят, но всего на минуту. Ну или хотя бы передайте, что я горжусь тем, каким он стал. Надеюсь, смог вам помочь.       — Смогли, еще раз спасибо. Я обязательно передам.       Бэкхёну опять тошно от противоречивых эмоций. Каждый раз, когда он пытается выставить Чанёля в дурном свете, находится кто-то, сообщающий ему редкие и совершенно несоответствующие его представлению факты. А против фактов не попрёшь. В голове теснится много вопросов, ответы на которые Бэкхён не может получить, потому что не получается собрать воедино кусочки пазла под названием «Чанёль». Он не хочет больше слышать похвалу или благодарность в адрес Пака, потому что с каждой новой такой историей взращёная внутри него ненависть норовит потухнуть.       Во время утреннего обхода появляется Чанёль. Бэкхён изучает его пристально, пытаясь разобраться в собственных ощущениях, но Чанёль прерывает его мысли вопросом:       — Тебе лучше?       — Есть такое.       — Хочешь чего-нибудь?       — Информации.       — Многого не обещаю.       — Сойдёт для начала. Почему ты поступил в медицинский?       Чанёль устало плюхнулся в пустое кресло напротив кушетки, размял затекшие пальцы и пару раз глубоко вздохнул. Бэкхён знал, что он сегодня дежурил в ночную смену и наверняка сильно устал. Эту догадку подтверждали синие тени под глазами и морщинки на лбу.       — Я всегда этого хотел. Мало кто знал, но с детства я любил медицину и всё, что с ней связывало. Приходилось это скрывать, но я продолжал много читать и учиться.       — Ты издевался над живыми людьми. Как это совместимо?       — Мне это было нужно для выживания. И заметь, я никому не причинил тяжелых травм, даже ни одного перелома не допустил. Если я бил, то так, чтобы не повредить ничего важного.       — Надо же, какой Робин Гуд, — презрительно бросил Бэкхён.       Тем не менее это тоже было правдой. Даже когда Башня Чан измочаливал его лицо, Бэкхён залечивал лишь синяки и кровоподтёки, переломов носа или челюсти не случилось ни разу. Чанёль улыбнулся уголком губ, словно прочитав его мысли. Бэкхён был единственным в его окружении, кто знал его прежнего, и только у него были основания не доверять Чанёлю и попрекать его. Но благодаря Бэкхёну он старался измениться, не допускал прежних ошибок и посвятил свою жизнь спасению людей, надеясь на искупление вины.       — Зачем ты попросился в военный госпиталь? — нарушил молчание Бён.       — Откуда ты знаешь? — искренне удивился Чанёль.       — Знаю. Какая уже разница. Так зачем?       Чанёль замялся, решая, стоит ли рассказывать, но, подумав, всё-таки ответил.       — Мне нужно было сбежать от отца. А единственный способ надёжно скрыться — армия. Терять два года практики ради службы я не хотел, поэтому делал всё самое сложное, чтобы засчитали за военную службу. Плюс любая больница берет врачей с таким редким опытом, и, даже если бы я решил там остаться, был бы на хорошем счету.       — Продуманно. Не ожидал от тебя.       — Ты многого обо мне не знаешь, — грустно улыбнулся Чанёль.       — Почему ты скрывался от отца?       — У нас кардинально расходились мнения о моём будущем. Я ненавидел юриспруденцию, а он слышать ничего не хотел о других вариантах. Даже сейчас разговаривает со мной сквозь зубы только потому, что я всего добился сам, вопреки ему.       — Ты общаешься с ним?       — Он мой отец. Я никуда не денусь от этого.       — А теперь расскажи правду. Чем я так бесил тебя в школе и почему всё изменилось сейчас?       — Я очень устал, и это тема для отдельного разговора.       — Не увиливай!       — Я обещаю, что отвечу и на этот вопрос, но не сегодня.       — Ловлю на слове, — прищурился Бэкхён. — До Кёнсу просил, чтобы ты зашёл к нему, пока он в стационаре, хочет повидаться.       Чанёль замер, словно бы вспоминая, кто такой До Кёнсу, затем кивнул и тихо сказал:       — Зайду обязательно, сразу после тебя. — Он снова улыбнулся, протянул руку и взял в свою горячую ладонь прохладную кисть Бэкхёна, прижав большой палец в том месте на запястье, где бился пульс. Бэк дёрнулся, но усилием воли заставил себя потерпеть, замер, наблюдая за Чанёлем и пытаясь понять его мотивы. Пак ответил ему таким взглядом, что палата мгновенно показалась крохотной, а Бэкхёну снова хотелось сбежать.       — Норма. Завтра головная боль пройдёт. Отдыхай.       Чанёль вышел так тихо, что Бён не сразу даже это понял. Что это сейчас было вообще? Вся эта ситуация казалась ему максимально странной. Чанёль действительно был другим, вёл себя по-другому, говорил иначе и всё же это был тот же самый человек. Пак к нему больше не заходил, но на пятый день Чунмён заглянул вечером с большим куском торта на пластиковой тарелке.       — У госпожи Чон, заведующей педиатрическим, сегодня день рождения, она каждому отделению отгрузила по целому торту. Я решил, что тебя нельзя оставлять без сладкого, ведь оно улучшает настроение и способствует выздоровлению.       Бэкхён снова подколол его, что Чунмён беспредельно романтичный фантазёр, но торт умял за обе щеки.       — Как вела себя твоя дочка на УЗИ?       — Егозила и кувыркалась всё время, зато показала нам себя во всей красе! Теперь нет сомнений, что это девочка, — засмеялся Чунмён.       — Какая прелесть, — улыбнулся Бэкхён. Смотреть на счастливого до безобразия папашу было для него истинным удовольствием.       — А что, я смотрю новых аспирантов пригнали? — поинтересовался Бэкхён. Днем он видел группку студентов.       — Кстати да. Только сегодня утром. 15 человек из последнего выпуска медицинского университета. Выздоровеешь, отпишу тебе парочку будущих конкурентов, чтоб не расслаблялся. 10 человек перепали хирургам, но все как один ходят за Чанёлем, в рот ему заглядывают, каждое слово записывают.       — Говоришь так, словно тебя это бесит, — почему-то обрадовался Бэкхён.       — На самом деле я и сам бы ему в рот заглядывал, — признался Чунмён. — Порой мне кажется, что с его приходом в больнице все стали как-то организованнее. Как он только всё успевает? Хотел бы я быть таким, да не получается. А у него и в отчётах дебет с кредитом сходится, и операции все как одна — успешные.       Бэкхён напрягся.       — Что, прям ни одного не потерял?       — Пока нет. Везёт, наверное.       — Он кого-нибудь обижает? Запугивает?       — С чего бы? — подозрительно покосился на него Чунмён.       — Ну, я просто, — Бэкхён замялся. — Просто он такой высокий, одним своим видом может напугать.       — Может, всё-таки расскажешь, за что ты на него взъелся? — спросил Чунмён, но, не получив ответа на свой вопрос, продолжил: — Он очень наблюдательный и дотошный, не стесняется правду в глаза сказать. Иной раз, чтобы прилюдно не стыдить, отведет в сторонку и там начистоту в личном разговоре выскажет. А иногда при свидетелях критикует. Но в его защиту скажу, что всегда обоснованно и по существу, без перехода на личности. Ассистенты его побаиваются, но уважают и стараются больше. Впрочем, я с ним согласен, порой лучше обидеть обоснованным замечанием одного сотрудника, чем допустить серьёзные врачебные ошибки.       — А мне ты дифирамбы никогда не пел, — обиделся Бэкхён на такой большой объём восхвалений в адрес своего мучителя.       — Ты — одиночка, Хённи, — посмотрел на него Чунмён. — Ты работаешь отлично и без нареканий, никогда не ошибаешься. Но не любишь коллектив и не стремишься налаживать контакты, тебе и так хорошо. А он налаживает. Я ценю это в людях.       — Ты часом не влюбился? — поддел Бэкхён, толкнув приятеля плечом.       — Я влюблён в свою жену. Но иногда мне хочется стукнуть Пака или нахамить, чтобы он обратил на меня внимание. Я был бы не против с ним подружиться, если честно.       Бэкхён промолчал. Да и что тут скажешь? С одной стороны, никто не знал Пака прежнего, каким его не повезло узнать Бэкхёну в школе, да и Чанёль действительно много добился, работает хорошо, руководство им довольно. Возможно, если бы у них с Чаном не было такого негативного прошлого, Бён тоже хотел бы с ним подружиться.       Если бы у них с Чаном не было прошлого, у Бэкхёна бы не развился комплекс неполноценности, недоверия к людям и страха заводить друзей. В то же время, если бы Чанёль не вывалял его тогда зимой в снегу на школьной площадке, и Бэкхён не провалялся бы месяц с пневмонией в больнице, он не решился бы стать врачом. А теперь он не представлял себе жизни без больницы.       Бэкхён вдруг почувствовал себя одиноким. Чунмён откланялся, потребовав, чтобы Бэк ложился спать и обещал зайти завтра. Заснул он только под утро. Всю ночь гонял мысли о разговоре с Чунмёном и особенно о влюблённости. Мён сказал, что все школьники, желающие обратить на себя внимание, делают это двумя основными способами: или говорят напрямую, или ведут себя хамски и агрессивно, лишь бы объект их страсти заметил их. Могло ли так случиться, что Бэкхён нравился Чанёлю тогда в школе? Да ну, бред какой-то!       Может, Чанёль так сильно изменился, что стал мучиться чувством вины, и просто хочет получить прощение? В голову стали лезть не связанные между собой воспоминания о прошлом, об их случайных и не очень встречах, о словах Чанёля в его адрес и его действиях. Чанёль сказал, что старался не навредить слишком сильно.       Бэк вспомнил, как на пятнадцатилетие родители подарили ему скейт, и он отчаянно учился кататься, чтобы ездить на нём в школу и быстрее удирать. Во время одной из таких тренировок его нашёл Чанёль и снова стал издеваться, а потом резко наступил на край скейта. Инерционное движение падающего тела должно было швырнуть Бэкхёна на землю, расквасить лицо об асфальт, и он уже было полетел, но Пак сумел его поймать и тут же ударил сзади под колени, чтобы заставить встать на них. Бэкхен тогда страшно обиделся, что его вынуждают унизительно стоять на коленях и выслушивать какие-то бредовые претензии, но сейчас иначе посмотрел на ситуацию и понял, что в тот день Чан не дал ему сломать себе шею или челюсть.       Такой расклад его вовсе не устраивал! Если каждое событие расценивать с подобной точки зрения, Чана можно выставить чуть ли не его ангелом-хранителем. Ну уж хрен! На такое Бэкхён не подписывался. Врагом он был, таковым и останется, несмотря на все его нынешние заслуги. И всё же ему не давали покоя причины, по которым Пак так поступал. Могло ли случиться, что Чанёль действительно пытался обратить на себя внимание Бэка, потому что тот ему… нравился? Но ведь в школе девушки вешались на Чанёля гроздьями, да и сейчас он выглядел вполне уверенным гетеросексуалом, взять ту же ситуацию с ассистенткой. Ни единым жестом или фразой он не давал повода заподозрить себя в нетрадиционной ориентации. Чтобы отвлечься, он начал читать принесенную кем-то книгу. История была мудреной, наполненной философскими размышлениями и с детективной линией, Бэка быстро затянуло.       На следующее утро он решил тщательно поизучать давнего врага, чтобы подтвердить или опровергнуть свою догадку. Он обращал внимание на все его жесты, взгляды, слова и действия, на всё, что могло подтвердить обдумываемую ночью теорию. Конечно, он не ждал, что Чанёль станет глупо жеманничать, строить глазки и всё в таком духе, но он мог беспричинно долго задержать руку на плече другого мужчины, мог дольше необходимого смотреть в глаза, приобнять, например. Он мог вести себя иначе, если бы думал, что за ним никто не наблюдает, например, полностью игнорировать женщин, но ничего подобного не происходило даже с натяжкой.       Чанёль закончил утренний обход своих пациентов и остановился у перил, чтобы вписать что-то в медицинскую карту. Перила ограждали отверстие в полу овальной формы, сквозь которое просматривался холл на первом этаже с небольшим застеклённым зимним садом. Прежняя главврач, большая любительница растений, за свой счёт устроила это место, чтобы в больнице всегда был свежий воздух, а пациентам было веселее восстанавливаться, так оно и прижилось.       Бэкхён стоял на противоположной стороне этого же отверстия, внимательно наблюдая. Пак закончил писать, задумчиво погрыз кончик ручки, сунул её в карман, а медицинскую карту отдал ординатору, крутившемуся рядом. К нему подошла девушка из новеньких за советом, активно строила глазки и немного жеманничала, Чанёль повёл себя как заправский мачо, мило улыбался, пару раз отзеркалил её движения и мимику. Судя по краске смущения на щеках ординатора, сказал какой-то комплимент. На прощание согласился обняться. Девушка убежала счастливая. Чанёль буквально на секунду закатил глаза кверху, а затем уставился вниз, на зелёные круглый год растения из зимнего сада. Потом, будто вспомнив о чём-то, он поднял взгляд, сразу же встретившись глазами за наблюдавшим за ним Бэкхёном.       Бэкхён замер, не в силах прервать зрительный контакт. Чанёль не улыбнулся, не сделал ни одного жеста, ничего не сказал, но Бэк почувствовал себя словно перед сканером, который просвечивал его насквозь. По лицу Пака ничего невозможно было прочесть, и Бён не понимал, что будет дальше, как вдруг Чанёля по громкой связи вызвали в операционную, и ситуация разрешилась сама собой.       Что из его догадок верно? Чанёль выглядит вполне обычным мужчиной, талантливый хирург, хороший организатор. Наверное, он, как и все, иногда тоже ошибается. Но сейчас Бэкхён, как ни старался, не мог найти у него уязвимого места. Ничего такого, за что его можно было бы упрекнуть, кроме их прошлого. От напряжения снова заболела голова. Бэкхён почувствовал, как в его сознании затрещала бронебойная стена ненависти к Чанёлю. Как продолжать ненавидеть человека, не дающего для этого ни единого повода? Это состояние напоминало ему отравление: когда организм тошнит и колошматит, тебе плохо, но ты понимаешь, что потом наступит очищение.       Чанёль был для него постоянным раздражителем: стоило ему появиться в поле зрения, в Бэкхёне поднималась волна ненависти и неприязни, но при попытке вылить это всё на Пака, волна разбивалась о волнорез его идеальности. А сам Бэкхён оказывался непонятным одиночкой, на которого окружающие смотрели с осуждением, ведь от доктора Пака он получал только заботу и доброту.       Чанёль заглянул к нему на следующий вечер, справился о состоянии и спросил, не нужно ли чего.       — Только ответы на мои вопросы, — упёрся Бэкхён, которого прямо-таки разрывало от любопытства и противоречий.       — Не сегодня.       — Опять не сегодня? Ты ведь только что пришёл.       — И тем не менее.       — Если не сегодня, то когда?       — Когда ты перестанешь от меня шарахаться. И когда меня перестанут спрашивать, что за кошка между нами пробежала, — тихо ответил Чанёль, выходя в коридор и закрывая за собой дверь.       Бэкхёна словно током ударило. Неужели он вел себя настолько агрессивно? Да, он никогда не стремился стать душой компании, не жаждал всеобщего признания, но и в конфликты ни с кем не вступал, старался решить дело миром. Свои претензии Чанёлю он обычно высказывал наедине, старался сдерживаться и не проявлять своего отношения так, чтобы это было заметно окружающим. Или плохо старался?       Бёну было достаточно безошибочно выполнять свои обязанности и чтобы его лишний раз никто не трогал. Но сейчас он почувствовал себя отщепенцем, лишним в этом круге жизни, потому что все коллеги повернулись к Чанёлю, и только он один — от него. Проанализировав своё поведение, Бэк понял, что в отношении Чанёля действительно вёл себя излишне, даже необоснованно агрессивно.       Стоит ли ему попытаться изменить это? Стоит ли закрыть дверь в прошлое и простить Чанёля, который, сказать по справедливости, прощения просил? Бэкхён не находил ответов.

***

      На выходные Бёну предлагали остаться в больнице, чтобы закончить лечение, но он просил выписать сегодня же, так как проводить ещё два дня в палате ему казалось мукой. Хотелось домой, в мягкую постель, к любимой чайной кружке и недавно купленной гитаре, на которой он понемногу учился играть. Но травматолог вдруг встал в позу и не подписал ему выписку, настояв на оставлении в палате во избежание прецедентов. Его поддержал навестивший Бэка Чунмён.       — Но я же отлично себя чувствую! — вспылил Бэкхён и тут же пошатнулся, голова ещё немного кружилась от резких движений.       — Ага, вижу, — хмыкнул Чунмён. — Лежи и восстанавливайся.       — Я дома восстановлюсь даже лучше.       — А если потеряешь сознание или станет хуже, кто вызовет тебе скорую? Я бы побыл с тобой пару дней, но жена сказала, что не будет меня потом прикрывать перед знакомыми и объяснять, почему я две ночи спал с другим мужчиной. Так что сиди тут, под присмотром и не умничай.       Бэкхён улыбнулся шутке и сделал вид, что смирился, а когда Чунмён ушёл, подделал подпись врача на выписке и тихо свалил из больницы. Домой он добрался без приключений на такси. Позвонила сестра и, узнав, что на выходные у Бэкхёна нет планов, попросила его взять на полтора дня свою собаку — Моннёна, которого Бэкхён обожал и тайно мечтал похитить. Моннён был умным хорошо обученным корги, мог поднять тревогу, если нужно и защитить от нападавшего рыком и зубами. Бэкхён решил, что это идеальный вариант: вот у него уже и компания, и опекун, так что если станут его искать, Бэк скажет, что он под присмотром, и волноваться не о чем.       Утро субботы началось с ласковых облизываний собаки. Бэкхён шутливо пнул его ладонью в мокрый нос, пожурив за излишний пыл, вытолкнул себя из постели, оставив ее не застеленной, и направился в ванную, умываться и приводить себя в порядок.       Он уже поджарил себе тосты, два яйца, сварил литр кофе и покормил пса, когда раздался звонок в домофон.       — Кого чёрт принёс? — проворчал Бэкхён в трубку, не глядя на экран, уверенный, что это Чунмён пришёл ругаться, ведь телефон он предусмотрительно отключил.       — Ты сбежал, но я тебя прикрою, если впустишь и позволишь убедиться, что ты в порядке, — пробасил Чанёль, заставив Бэка поперхнуться кофе.       — Ну рискни, — ответил хозяин квартиры, откашлявшись, и нажал нужную кнопку.       Появившись в дверях квартиры, Чанёль тут же сделал ее какой-то странно маленькой, а потолки — подозрительно низкими.       — Как ты узнал мой адрес?       — Думаешь, это сложно?       — Не особо. Но приходить было не обязательно, ты мог позвонить.       — У тебя телефон выключен. Я хотел убедиться лично. И потом, Чунмён сегодня изображал Зевса, метая громы и молнии, что тебя упустили из виду, а потом рычал как Минотавр, когда увидел, что ты подделал подпись на выписке.       — Наверное, устал от переработки, — хмыкнул Бэкхён. — Обычно он не так эмоционален.       — Обычно в больницу не попадают его друзья, — ответил Чанёль, оглядывая квартиру. — Уютно.       — Но для тебя мало места, — выпалил Бэкхён и тут же пожалел о сказанном. Вроде Чанёль пока не заслужил хамства в свой адрес.       Из кухоньки появился любопытный Моннён, обнюхал ноги гостя и радостно шлёпнулся на спину, подставив для почесываний толстенькое пузо.       «Моннён, ты часом не заболел?!» изумлённо подумал Бэкхён, наблюдая, как Чанёль тискает собаку, а пёс счастливо высунул язык и кряхтел от удовольствия. Говорят, собаки чувствуют, плохой человек или хороший, даже на расстоянии, и ведут себя с ним соответственно. А Моннён вовсе не дурак, и раз он так сразу принял Чанёля и доверился ему, то и у Бэкхёна нет оснований опасаться. Но смириться с такой информацией оказалось ещё сложнее.       — Ты играешь? — спросил Чанёль, кивнув в сторону гитары, наполовину прикрытой пледом на диванчике.       — Немного, для удовольствия.       — Можно?       — Бери, — заинтересованно откликнулся Бэкхён, не ожидавший от него большего, чем беспорядочное дёрганье струн.       Чанёль уселся на диванчик, сразу прогнувшийся под его весом, аккуратно взял в руки инструмент, тщательно осмотрел его, подтянул пару струн и зацепил их пальцами. С первого движения это уже звучало, как музыка, а пока Чанёль перебирал струны пальцами, Бэкхён словил себя на том, что наслаждается звуками, по-настоящему мелодичными и гармоничными. Чанёль наигрывал какую-то известную мелодию, но медленнее оригинала, и Бэку никак не удавалось вспомнить название. Гитара еще никогда не звучала для него так красиво.       — Ну а этому ты где научился? — спросил хозяин, прерывая его игру, потому что слушать нравилось все больше и больше. — Только не говори, что в школе.       — В армии. В полевых лагерях развлечений мало, а некоторые солдаты имеют музыкальное образование, вот я и попросил одного меня научить. Уже несколько лет не брал в руки гитару.       Бэкхён собирался сказать, что очень зря и что Чанёлю стоит почаще играть, но остановил себя.       — Ты уже убедился, что я в порядке и даже под присмотром, — Бэкхён кивнул в сторону кухни, в которой скрылся Моннён.       Чанёль встал, подошёл к нему вплотную, взял двумя пальцами за подбородок и внимательно рассмотрел лицо.       — Зрение слегка расфокусировано, темные круги под глазами, кожа обезвожена. Пей больше воды, мозгу она тоже нужна.       — Спасибо доктор, я знаю, что жить буду, — съязвил Бэкхён, отклоняясь назад, чтобы высвободить лицо из плена чанёлевых пальцев.       — Вот и славно. Я пойду тогда, передам Чунмёну, что ты в норме, — сказал Чанёль деловито и направился к выходу.       Бэкхён сперва обрадовался, но потом вспомнил, что хотел получить ответы и позвал:       — Ты обещал ответить на мой вопрос.       Чанёль повернулся:       — На какой из?       — Почему ты вёл себя так в школе и почему именно со мной?       Чанёль засомневался, стоит ли остаться и объясниться или опять отмазаться и уйти. Бэкхён видел в его глазах смятение, но потом они вдруг потемнели, и Пак посмотрел прямо на него:       — Угостишь кофе?       Бэкхён молча прошлёпал босыми ногами на кухню, выбрал самую нелюбимую кружку и налил в неё ещё горячего кофе. На обратном пути его немного качнуло, Чанёль материализовался рядом, поддержав за локоть и обеспокоенно заглядывая в глаза.       — Перед глазами ничего не летает?       — Нет, — ответил Бэкхён, выдернув свой локоть, и уселся в любимое кресло, предложив гостю-врагу занять место на диване напротив. Между ними находился небольшой столик, на который хозяин квартиры поставил две чашки, Моннён предательски примостился у ног Чанёля.       — Обещал, значит расскажу, — начал Чанёль, напряжённо вздохнув. — По итогам этого разговора ты или поймёшь мои мотивы, или возненавидишь меня ещё больше. Решать тебе. В общем, начнём сначала. В младшей школе у меня было два увлечения: лечить животных и играть с другими мальчиками. Ничего необычного, я всем рассказывал, что хочу стать ветеринаром, и ни у кого это сомнений не вызывало. А вот на любимый вопрос старших, кто из девочек в школе моя невеста, я отвечал, что у меня нет невесты, а только жених.       Чанёль замолчал, отпил немного кофе и продолжил.       — Родители заметили, что я всегда это говорю и действительно игнорирую девочек, решили меня полечить у детского психолога. Психолог особенностей не увидел и заявил, что для моего возраста это совершенно нормально, типа организм ещё не развился и признаков пола не разбирает. Но мама продолжала беспокоиться и взяла с отца обещание, что сразу по окончании начальной школы мы переедем в другой город для смены обстановки и компании. Она была убеждена, что на меня плохо влияют одноклассники. К сожалению, она заболела пневмонией и не справилась с болезнью.       — Сочувствую. Я никогда не задавался вопросом, почему у тебя не было матери.       — Я уже мало её помню, — отмахнулся Чанёль, отпивая кофе. — Отец её просьбу выполнил, мы переехали, меня определили в среднюю школу, и сперва всё шло хорошо. Отец строго запретил мне говорить то, что я говорил раньше, и велел вести себя правильно. Я старался. Но врать самому себе не мог. И однажды он поймал меня за просматриванием журналов определенного содержания, главными моделями в которых были парни.       Чанёль смело посмотрел в глаза собеседнику, ожидая какой-нибудь реакции, он был готов даже увидеть отвращение на лице Бэкхёна, готов был встать и выйти, если его прогонят, но Бэкхён молчал, загипнотизированный его тёмным нечитаемым взглядом. Его теория подтвердилась из первоисточника, и он пока не чувствовал ничего, будучи несколько ошарашенным своей нечаянной догадкой. Воодушевленный его спокойствием, Чанёль продолжил:       — Отец в тот день сильно меня избил, а затем взял за правило бить дважды в неделю, для профилактики. Он грозился сдать меня на лечение в психушку, если я не перестану быть самим собой, и даже обещал кастрировать, если мои наклонности обесчестят его. Чтобы этого избежать, я решил измениться, измениться до неузнаваемости, занялся спортом, заработал себе славу хулигана, чтобы ни у кого даже крохи сомнения не закралось относительно моих предпочтений. А потом в средней школе появился ты.       — И что со мной было не так?       — Ты был именно таким, как мне нравилось. Я никому не мог признаться в этом. Даже себе самому. Касаться тебя, хотя бы так грубо, было моей единственной возможностью.       Чанёль смерил его долгим пронзительным взглядом, прежде чем заявить твердо:       — Ты мне нравился, Бэк. Но мне было нельзя даже намекать об этом, а позже я и сам себе это запретил. Поэтому я издевался над тобой, чтобы ты меня возненавидел. Мне нужно было делать всё, чтобы не иметь никаких шансов.       Бэкхён нахмурился. Такие признания вовсе не входили в его планы и должны были как минимум смутить, а то и вызвать отвращение. Но не вызывали. Чанёля было немного жалко. Непорядок.       — Мне жаль тебя, — выдал он деланно равнодушно. Бэку никогда не приходило в голову, что Чанёль вырос несчастным ребёнком, избиваемым собственным родителем. Он считал, что у Чана жестокость врождённая. И уж меньше всего ожидал услышать о его ориентации.       — Мне самого себя жаль.       — И чего ты ждёшь от меня теперь?       — Ничего. Ты хотел знать правду, и я рассказал всё, как есть. Мне ничего от тебя не нужно, Бэк. Что было в прошлом, там и осталось. Надеюсь, ты перестанешь ждать от меня проблем.       Бэкхён задумался. Теперь стало понятно, почему Чанёль сбежал сразу после выпускного, когда получил школьный аттестат, поговаривали, в ту же ночь. Отец сначала искал его, позже делал вид, что всё в порядке, но о сыне ничего не рассказывал и ходил постоянно хмурый, а затем и вовсе уехал из городка. Бэкхёну тогда резко полегчало, ведь постоянная причина его страданий скрылась за линией горизонта, и последующие годы он доучивался в относительном спокойствии. Только вот сочувственные взгляды одноклассников и учителей так и преследовали его до самого выпуска.       Выходит, Чанёль умело скрывал свою личность и на самом деле испытывал вполне определённый интерес к Бэкхёну. А сейчас не побоялся признаться в этом, и, судя по напряженной позе, был готов к любой ответной реакции. Невольно он зауважал Пака за такую откровенность. Нужно иметь определённую смелость, чтобы принять себя и признаться в этом другим.       Всё стало на свои места, но Бэкхёну от этого не легче. Чанёль совершил для него каминг-аут, и Бэкхён абсолютно не представлял, что ему с этим делать. Самым правильным было бы выгнать его прямо сейчас и сократить контакты до минимума. К однополым отношениям он всегда относился ровно, но себя в них не представлял. И сейчас попросту завис, анализируя в первую очередь собственные эмоции.       — Прости, если я был излишне откровенен, но этот разговор должен был когда-нибудь состояться, — вывел его из размышлений низкий хрипловатый голос. — Я давно принял свою природу. От тебя я такого не жду. Я пойму, если ты не захочешь вообще общаться со мной. В любом случае, когда обдумаешь, скажи мне своё решение, чтобы я выработал нужную линию поведения. И ещё. Я хочу попросить у тебя прощения за прошлое, за всё, что я делал и говорил. Сейчас я понимаю, насколько был жесток тогда. Надеюсь, ты сочтёшь возможным простить меня когда-нибудь.       Бэкхён молча кивнул, над этим ему ещё предстоит подумать, но не принять извинений он не может. И всё же смутное неудовлетворение не проходило.       — В последнее время ты постоянно пытаешься ко мне прикоснуться. Зачем, если все в прошлом? — не удержался Бэкхён и добавил на вопросительный взгляд Чанёля: — Как тогда, когда делал вид, что меряешь мне пульс.       — Я правда мерил пульс тогда.       — И сколько было?       — 68 ударов.       Бэкхён пожевал губу, словно это помогало ему определить истинность слов, а Чанель вдруг добавил с улыбкой:       — Порой трудно удержаться от искушения. Скажу честно, я бы хотел прикасаться к тебе. Но только с твоего согласия. А пока всё будет, как было до сих пор.       — Чанёль…       — У меня есть только одна просьба. Не зови меня по имени. Лучше по фамилии, по профессии или вообще придумай какое-нибудь прозвище.       Бэкхён удивлённо приподнял бровь.       — Я не могу объяснить, просто сделай это, если не трудно. И, конечно, в больнице никто не знает о моих предпочтениях, и не надо, это вызовет ненужные вопросы.       — Разумеется, — не задумываясь, согласился Бэкхён. Только что Чанёль дал ему в руки оружие, способное испортить ему репутацию, отомстить, и Чанёль прекрасно это понимал. Но в ту же минуту Бэкхён понял, что никогда им не воспользуется.       — Тогда я пойду, поправляйся, — проговорил Чанёль, поднимаясь с дивана и надевая свою куртку.       Когда дверь за Паком закрылась, Бэкхён плюхнулся на пол и зажал в объятьях подбежавшего Монённа.       — Ну и что ты обо всём этом думаешь?       Пёс радостно залаял и пару раз лизнул его в нос. Бэкхён заставил себя одеться, чтобы выгулять собаку, а, вернувшись, подогрел себе уже остывший завтрак.