"Маска из хрусталя"

      Я проспала почти до обеда. Сознание никак не желало проясняться. Маска, прежде неощутимая на лице, кажется, сжималась и пульсировала, заставляя меня морщиться и часто моргать от преломившегося зрения. Мир вокруг словно показывался через игрушку-калейдоскоп и лишь в конце этого зрительного тоннеля предельно четко показывались предметы и объекты. Людей я еще не видела. Через узкую дырку под дверью просунули сначала завтрак, за которым я даже не смогла встать, потом обед, до такой одури воняющий, что я стояла на ведре, высунув нос в окно, до тех пор, пока эту отраву не убрали.       — Вот так, О’Нил… Ты с шестнадцати лет избегала правосудия будучи школьницей, но попала в тюрьму в тридцать став ведьмой. Прекрасный исход, — я горько усмехнулась, сидя на койке и с тоской глядя в медленно темнеющее небо, — собака с репьями… которая привыкла к рукам с длинными музыкальными пальцами, к лучшему в мире запаху… и теперь хочет уберечь своего хозяина.       С тоской подумав об Эдмунде, я вздохнула и снова вжалась лбом в подушку. Это смахивало на наркотик. На ломку. Мне не хватало его. Кажется, даже сама маска от мыслей о Мастере переставала сдавливать остатки мечущегося сознания. Я не представляла, что до такой степени нуждаюсь в нем. Столько лет избегая даже мыслей, воспоминаний, позволяя себе вольности только лишь в бессознательном состоянии, когда не могла контролировать происходящее, сейчас я нуждалась в нем. Как в воздухе, как в воде и пище. Моё сладкое безумие, вынудившее принадлежать ему и перестать сожалеть об этом поступке. Отбросить свою маску скромницы, изнеженного дитя, которое позволяет всё решать за себя, как говорил первый дух Маски из хрусталя.       Я снова и снова прокручивала каждый эпизод в своей голове. Каждую близость. Каждый его едкий комментарий в образе бессмертного директора цирка уродов. Каждую ночь, что он дарил мне и каждое утро. Каждый сон с ним, который я воспринимала наказанием. Он сломал меня, чтобы снова собрать воедино, поменяв местами лишь несколько деталей в паззле, сделать его правдоподобным, настоящим. Позволить картинке ожить.       — Захватывающее зрелище. — Раздался голос от двери моей камеры.       Я повернула голову, глядя на Аннет. И чуть не завопила.       Маска преломляла сознание, позволяя разглядеть сущность стоящей передо мной молодой симпатичной женщины, которая на деле оказалась монстром, которому даже не нужно проклятие, чтобы обратиться в ужас. Нет, черты принадлежали ей, даже улыбка, прежде мягкая и чарующая осталась. Вот только кожа лица была иссиня-чёрная, светлые волосы старческой паутиной обрамляли его. Маленькие руки, которые еще недавно мертвой хваткой вцеплялись в мой локоть, когда она желала знать ответ на свой вопрос, выглядели как лапы летучей мыши. И презрительно сощуренные зеленые глаза, цвета едкого и ненастоящего.       Но страшнее было даже не это. На месте тела, души, была дыра. Сосущая дыра. Черная и пустая, в неё втягивались мои эмоции, мои чувства.       Я неожиданно рассмеялась, разглядывая это наваждение. Так вот что имел ввиду Человек в маске, когда говорил, что видит наготу человеческой души… Потрясающе. Я начала опасаться за свой рассудок в тот момент, когда окажусь на площади, будучи привязанной к столбу предстоящего костра. Что я увижу вокруг? КОГО я увижу вокруг…       — Прекрасно выглядишь, Аннет, — я чуть ехидно рассмеялась, — жаль, зеркало не отразит твоей сущности…       Она чуть отшатнулась от прутьев, не понимая, о чем идет речь, но сделала над собой усилие и снова обхватила решетку пальцами:       — Всё было бы иначе, отступись ты от него… — выплюнула она.       Я расхохоталась.       — Да? А что бы было? Ах, милая горожанка всё же нашла в себе силы смириться с изъянами и приняла изуродованного Мастера в свои жалостливые объятия?.. — я с улыбкой покосилась на неё, — Ты сама-то в это веришь?       Она шумно сглотнула, буравя меня взглядом.       — Он мой. Всегда был моим. И станет моим, как только ты сгоришь. Я смогу… принять. Чтобы он снова смотрел на меня, как теперь смотрит на тебя. — она прикрыла глаза, вспоминая, очевидно, то, что увидела, когда подглядывала за нами в окно дома.       Меня снова пробрал истерический смех:       — Погоди-погоди… дай угадаю… ты сегодня ходила к нему в надежде поговорить… но дом так и не нашла. Я угадала?..       Её глаза расширились от удивления. В яблочко, Сара! Ты проницательна как никогда прежде. Дом Шанталь скрыт от глаз предателей. И Аннет теперь одна из них.       — Мне жаль тебя… — я прислонилась затылком к кладке, подтягивая колени к груди, — это действительно очень печально — потерять любовь. И вдвойне печальнее, когда теряешь её по своей вине. Знаешь, я тоже долго отталкивала его. До одного момента. Пока он не обнажился полностью. И я говорю не только о теле. — Я посмотрела в эти зеленые пропасти ненависти со спокойным лицом. — У него не тело повреждено. А душа, сердце. Он умирал без тебя. Думал о том, что лучше бы погиб в том пожаре, только бы отмотать время назад и не видеть отвращения на твоём лице, когда ты сняла с него бинты…       — Заткнись… ЗАТКНИСЬ!!! — Она отшатнулась от решетки, затыкая уши руками и тряся головой, как собака, которой в уши затекла вода.       Но я продолжала.       — …Когда я поняла, что смогу исцелить его душу — принять остальное не составило труда. И, знаешь, если бы у меня было больше времени, я бы, наверное, смогла вернуть его прежний облик, который ты так любила. Но ты не дала мне времени полностью принять Дар, от которого отказалась, когда тебя прогнала Шанталь.       Аннет сползла по стене, ненавидяще глядя на меня сквозь решетку:       — Ведьма не имеет права любить человека! — выплюнула она.       Я пожала плечами.       — По твоей логике, я не ведьма. А ты, выходит, лгунья, малышка… — я улыбнулась, упиваясь её злостью, — Да вот только я его люблю. И он меня любит не меньше. Эта любовь прошла через ненависть, боль, пытки и бесконечные реки слёз. И даже моя смерть здесь ничего не изменит… Но ты уже добилась своего. Я приму твою ошибку. Я прощу её. А сможешь ли ты себя простить, девочка?..       Маленькая белобрысая психопатка сняла ботинок со своей ноги и швырнула его в меня. Но не попала. Башмак пролетел по изящной дуге и приземлился в ведро. Которым я уже успела воспользоваться.       Я с интересом перегнулась через койку, задыхаясь от смеха:       — Трехочковый, детка! Даже я бы не смогла в свои лучшие годы быть такой же меткой!       Аннет непонимающе смотрела на меня. Я всё никак не могла привыкнуть к тому, что мой юмор здесь никто не поймет. По меньшей мере еще два-три века так уж точно.       — Знаешь, тебе стоило просто уйти. А теперь я буду любоваться, когда ты станешь выплясывать в костре, чувствуя, как огонь забирает твою красоту, силу, молодость… Эдмунда. Как только ветер развеет твой прах по улице, я получу того, кого люблю. И он полюбит меня. Потому, что твой приворот рассеется со смертью. — неожиданно спокойно произнесла она, — И я успею впитать твою гибель, насладиться страданиями на этом милом, таком горячо любимом им лице.       Я грустно и с жалостью посмотрела на неё:       — Аннет, ты только что уничтожила себя. Даже не представляешь до какой степени ты уродлива при всей красоте. Мастер как-то сказал, что стоит снимать маски, которые прекрасны снаружи, но злые на обороте. Так вот, дорогая — я увидела изнанку твоей маски. И он её увидел. Задолго до меня…       Она не дослушала, покидая тюрьму, чтобы присоединиться к горожанам, собирающимся поглазеть на казнь.              Меня не связывали, не надевали кандалов. Я просто шла с двумя конвоирами через живой коридор в сторону столба, обложенного связками хвороста. В воздухе не пахло маслом, значит либо экономят, чтобы костер разгорался не так быстро, и я успела помучиться перед смертью. Или, возможно, обольют им уже меня, когда я займу своё «законное» место.       К моему удивлению, преломлённое зрение маски не уродовало почти никого. Только лишь тех, кто был в суде, тех, кто пришел насладиться зрелищем. Но страшнее всех них была она — предательница Сентфорских ведьм — Аннет. Дыра в груди втягивала восторги предвкушения зевак, полыхающие зеленые глаза жгли меня не хуже пламени.       Краем глаза я заприметила Фредерика Уайта.       Одна из частей мозаики была собрана.       Я подняла глаза к небу, вглядываясь в нависающие облака. Второй кусочек мозаики. Главное, чтобы хрустальной маске хватило сил. Если дождь не пойдет вовремя — я сгорю. Или получу фатальные ожоги, которые не позволят выжить. Эту мысль я отталкивала как могла, но страх всё же сдавливал горло тугой петлёй.       Я поискала глазами Эдмунда. Его не было. Я с облегчением выдохнула. Ему не стоит видеть всё, что здесь будет происходить. Где-то на краю толпы промелькнули лица Эйры и Вильяма. Обычные, к моему счастью. Обычные лица, не искаженные и не изуродованные образами. Я пригляделась к ним внимательнее. Тонкая нить, тянущаяся от сердца к сердцу, едва светящаяся, но этого хватало. Теперь я примерно догадывалась, кто стал отцом Херга — сына Эйры. Губы чуть тронула улыбка, которую они увидели даже издалека. Я заметила слёзы на лице Вильяма и ощутила волну стыда. Он ведь просил уехать… хотел обезопасить меня, а теперь будет наблюдать, как я горю живьем.       У столба я развернулась, оглядывая публику.       «Всё получится, дитя…» — хрустальный шепот в голове, — «Ковен с тобой. Вся сила ковена. И наша с тобой общая кровь».       С колоды глашатай зачитал моё обвинение, перечислив всё, что вменялось в мои злодеяния. Я спокойно слушала эту глупость, продолжая следить за толпой, небом, художником. Последний старательно переносил на холст черты моего лица. Я не видела этого, но знала, чувствовала.       Опустив голову, я узрела нить, тянущуюся из моей груди. Нить, как у Эйры и Вильяма. Только ярче. Намного ярче. Она тянулась в толпу, огибала зевак, терялась в телах, прерываясь за их спинами и снова возникала, обрываясь в проулке, завершаясь в нем на груди Человека в маске. Я вздрогнула, перехватывая взгляд любимых глаз, сосредоточенно изучающих моё лицо. Он вновь создал свою маску. Ту самую, что была моим кошмаром и моей наградой в борьбе за него. Я незаметно кивнула ему, и он снял с лица знакомый облик.       Я охнула. Видимо, за всё время, что мы были вместе, мне удалось вытравить из него чистое зло. Или же, преломлённое маской сознание показало мне любимого мужчину так, как его видела моя душа. Без единого шрама. Без единого порока. Лишь серые бездны печальных глаз, неотрывно ловящие каждую мою неуверенную улыбку, каждый жест, каждый шаг.       — Вам есть что сказать, прежде чем приговор будет приведен в исполнение?.. — прозвучало над головой.       Я посмотрела на председателя суда и кивнула.       — Мне сложно это принять, но, возможно, каждый из вас по-своему прав в отношении меня. Я чужестранка. Обладающая навыками, которые смущают, пугают вас. Для меня же они едва ли не часть жизни и существа. Однако, на костер меня привела не любовь к травам. А простое человеческое чувство любви. Недоступное, необъяснимое, чистое… омытое потоками прежних слёз и обласканное улыбками тех, кто стал мне дорог, — я покосилась на Вильяма и Эйру, чуть улыбнувшись, — Мой грех — любовь. И если этот грех противоречит вере, так тому и быть… Но сколько же святых, чудотворцев, страстотерпивцев и мучеников погибало от рук неверных или чрезмерно верных Богу из-за любви? Я готова уйти… и верю, что Бог примет меня. Когда придет время…       Взгляд скользнул в пустой переулок, нить потянулась вперед, Эдмунд стоял за спиной Аннет. Я почувствовала, что почва стала уходить из-под ног. Перевела взгляд на Вильяма и Эйру показывая глазами, что он там, молясь лишь о том, чтобы они поняли. Кажется, эмоции на моём лице были красноречивыми, потому что они резко сорвались с места и распихивая толпу устремились к предательнице. Она должна получить другую кару, а не обрушить свою долю на Человека.       Публика не обращала внимания на шевеление в своих рядах. Лишь зачарованно следила, как меня поднимают на приступок, приколоченный к столбу, как грубые веревки опутывают запястья и щиколотки. Но моё внимание было приковано к прежней «Святой Четверке». Отчаянно сопротивляющегося Эдмунда отвели в сторону от Аннет, удерживая от опрометчивого поступка. Я благодарно поймала взгляд Эйры и кивнула. По её щекам катились крупные слёзы. И я вспомнила образ Писадэйры, такими же, крупными, словно горох, слезами оплакивающей своё мертвое дитя. Быть может, в этот раз, тех слёз не появится.       К моим ногам складывали хворост.       Сердце подскочило к самому горлу, мешая дышать. Страх сковывал мысли и спутывал сознание. Я панически воздела глаза к небу, бугрящемуся облаками, готовыми смыть, кажется, даже людские грехи, а не только начинающее разгораться у моих ног пламя. Первые ленивые языки лизнули хворост.       Я перевела взгляд на Аннет. Она с любопытством и едва сдерживаемым азартом смотрела на огонь, подбирающийся к моим ногам. Пламя задело многочисленные юбки, начавшие удушливо чадить. Я сжала зубы, чувствуя, как ноги в обуви начинают нагреваться. Кожа, из которой были сделаны ботинки, сдерживала жар достаточно долго. Возможно, лишь возможно, я смогу ходить, когда всё закончится… Огонь жадно вгрызался в ткань, обжигая меня через одежду, вынуждая дергаться от каждого его укуса.       Я в первый раз вскрикнула от боли, когда пламя добралось до голых щиколоток. На лице Аннет за которым я неотрывно следила выступил восторг. Слева раздавались крики и звуки борьбы. Я знала, что там происходит, но не могла отвести взгляд от предательницы. Мне нужно было дождаться проклятия… Еще немного…       «Еще немного, девочка…» — прошептала Шанталь в голове.       Хлёсткий язычок огня пробежал по бёдрам, проникая под одежду и я заорала от боли, выгибаясь дугой. Юбка вспыхнула, осыпаясь в начавший реветь костер. Где-то рядом Фредерик Уайт менял лицо приговоренной на муки боли. Я дёрнулась, чувствуя, как на коленях начинает плавиться кожа. Из глаз неудержимым потоком хлынули слёзы. Чертова веревка на щиколотках никак не желала гореть, зато все клетки моего тела буквально разрывались в агонии.       — Я прощаю тебя, Аннет… Ненавижу за предательство, но прощаю… — прошипела я, глядя в счастливые глаза монстра.       Еще один язык огня коснулся бедра, обвивая его, оплавляя кожу.       Я закричала так громко, что заложило уши и горло начало разрывать. Лёгкие горели от удушливого дыма, мешая набрать больше воздуха, чтобы снова получить облегчение в вопле от боли. Огонь гладил мои ноги, бёдра, талию, обнажая уродливые подтёки расплавленной кожи из-под обрывков тлеющей одежды. Порыв ветра рванул пламя ввысь, опаляя волосы, брови, ресницы. Я закричала в последний раз…       Аннет вздрогнула. Из носа хлынули алые струи. Она дернулась, словно от пощечин, вслушиваясь в голоса, заполнившие голову, слышимые только ей. Ведьмы шептали кары, что вложили в самое страшное из проклятий на крови, что носила эта земля. Я наблюдала за нарастающим безумием в её глазах. Она упала на колени, с ужасом глядя в пламя. Кровь заливала всю нижнюю часть лица, покрывала платье бурыми пятнами на груди, животе и коленях. Образ монстра Аннет становился еще явственнее, еще кошмарнее, приобретая угловатое уродство, которое подошло бы больше упырям Брема Стокера.       Я из последних сил начала читать молитву. Маска усилила мой голос, разнося его над толпой, отражаясь от стен домов, вознося её в небо.       — Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomentuum. Adveniat regnum tuum. Fiat volunt astua, sicut in caelo et in terra.Panem nostrum quotidianum da nobishodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimitti musdebit oribusnostris. Et ne nosinducas in tentationem, sedli berano samalo. Amen.       Небо раскололось. Первые огромные капли начали падать на моё лицо смешиваясь со слезами.       Шепот добрался до меня       «Ты не найдешь покоя, покуда проклятие не будет снято окончательно. Даря жизни, отнимая их, излечивая души и пороки, тела и сердца. Омывая руками всю темноту, что встретится на пути к снятию кары, что опускается на греховный город…»       Я вскрикнула от обиженного удара пламени и вцепилась ладонями в столб, к которому была привязана, выпуская всю силу Маски из хрусталя, силу Шанталь, силу «круга». Боль становилась невыносимой, заставляя меня сползать по столбу вниз, чувствовать, как оплавленная кожа на ногах лопается, обнажая мышцы, нервы, сухожилия.       Дождь усилился, затапливая улицу, гася пламя. Возвращая мне силы думать и понимать, что происходит. За спиной бугрилась кора, взмывала ввысь некогда загубленная крона. Дерево запускало корни в центральную улицу города, произрастая из столба, на котором горела последняя Сентфорская ведьма. Ветви сложились в нимб вокруг моей головы, подтверждая статус неприкосновенности, дабы отбить желание дальнейшей охоты.       С моих рук и ног наконец упали путы, позволяя упасть на землю, в лужи, грязь.       Ко мне кинулась Эйра, удерживая под плечи, не позволяя в бессознательном состоянии упасть лицом во влагу, затапливающую улицу, поднимающуюся и уносящую остатки хвороста.       — Бог еще не готов принять меня… — Я улыбнулась председателю суда, огромными глазами созерцавшего всё произошедшее от начала до конца. — Не сегодня…       Я прикрыла глаза. Где-то на краю сознания я уловила прикосновение теплых пальцев к щекам и самые любимые в мире губы.       «Ты справилась, девочка…»              Июнь 2016 года. (Италия)              Рассматриваю картину. Горящая в пламени ведьма, беловолосая предательница, коленопреклоненный возлюбленный ведьмы, с немым криком смотрящий на горящую живьем женщину. Прежде картина над камином вызывала у меня отвращение, но теперь я люблю её. Она часть моей жизни. Часть меня. Как и едва заметная метка на лице ведьмы, едва приметное искажение на лице Эдмунда и уродливый узор на лице Аннет.       Вино было сладким. На мой взгляд даже слишком. Я немного сморщилась и отставила бокал на столик. И ведь зарекалась делать покупки любимых напитков в супермаркетах, а не в винных магазинах. А теперь вечер в топку. Разве что…       Достаю телефон, набираю первый и единственный номер из списка. Долгие гудки. Долгожданный ответ:       — Да, любовь моя?..       Привычно вздрагиваю от наслаждения. Его голос не искажает даже телефон. Такой же нежный, такой же бархатный.       — Ты уже едешь домой? — чуть покусываю мизинец, представляя, как он уверенно управляет своей серой Ауди, направляясь к нам домой по вечернему Неаполю. — Я хотела попросить…       Слышу, как улыбается. Пленительные губы, которые я целую уже больше трех сотен лет всё еще манят.       — Какое? — он читает мои мысли…       — Красное. Я приготовила пасту. Можно пару бутылок… — смеюсь, зная, что он любит болоньезе, а у меня сегодня классический песто и телятина, — и я скучаю,. очень…       Снова бархатный смех, пробегающий от шеи до… я вздыхаю, и он слышит это, улавливая моё настроение:       — Я всё равно люблю тебя больше… Уже очень скоро приеду.       Он отключает связь. И я буквально вижу, как гарнитура скрывается под шёлковой волной пленительных волос. Что ж, хозяин моих мыслей уже очень скоро будет рядом… пора готовиться.       Я всё же делаю еще пару глотков вина, не переставая морщиться. В кухне есть лёд. Кидаю в бокал, притупляя сладость до более удобоваримых ноток. Еще глоток — уже лучше. Бокал покачивается в пальцах, пока я не торопясь следую в ванную. В квартиру на Виа Партеноне врываются лучи закатного солнца. Они окрашивают спальню в мой любимый пурпур. Белые стены прекрасно впитывают меняющиеся оттенки дня, контрастируют с любимой кожей… любимого Человека.       Ставлю бокал на раковину в ванной комнате. Из зеркала улыбается всё та же тридцатилетняя О’Нил. С теми же голубыми глазами. Только куда более усталыми, чем когда бы-то ни было. Я собираю каштановые волосы, закрепляя их в небрежный пучок на макушке. Зеркало отражает тонкую шею, в отвороте рукава серого атласного халата мелькает рваный ожог. Я снова тяжело вздыхаю, оглядывая свою миловидную оболочку, укрытую дорогой благородной тканью. Пояс скользит с талии, опускаясь на пуфик. Полы халата расходятся, выпуская на свободу изуродованное шрамами тело.       Иногда мне кажется, что я дерево, вырвавшее корни из земли, которая породила чудовище. Шрамы покрывают все от щиколоток до пояса уродливой, но на удивление мягкой корой узловатых полос. Я опускаю с ног бельё, разглядываю уцелевшую полоску нежной кожи на внутренней стороне бёдер, уходящую в промежность. Несколько шрамов вырываются за линию белья, очерчивая полумесяцем пупок, словно гладят до нижних рёбер кожу… Я мечтала бы от них избавиться, но не могу. Они не проходят. И никогда не пройдут.       Я — сапожник без сапог. Целитель. Преуспевающий врач в одной эпохе, успешный психолог в другой, прекрасный флорист в третьей, лучший лекарь Нового Света… Все эти образы давно моя часть. В каждом городе они меняются. Лишь в Сентфоре я всё еще девочка Сара. В руках которой теперь скрыта сила, способная залечить любую рану… кроме своей собственной. Той, что рваным шрамом располосовала сердце, разделив его на «тогда» и «сейчас». И чем дольше я живу, тем больше событий оказывается в части «тогда».       Чуть сморщившись от зрелища своих пороков тела, я вхожу в просторную душевую кабину. Упругие струи смывают дурные мысли, усталость и смятение, которое становится тем сильнее, чем ближе очередная поездка в город моего проклятия. Губка чертит мыльные узоры, скользя по шероховатой поверхности, скрывая под пенными шапками шрамы, лишь на несколько секунд, пока упрямая вода не смоет их, вновь царапая мой взгляд недостатками. Нет-нет,. я привыкла к ним… Я живу с ними много лет. Но теперь я понимаю Эдмунда, смущавшегося изъянов собственного тела.       Покидаю душ, нанося масла на каждый дюйм влажной кожи, позволяя им впитаться, сделать и без того мягкую кожу, даже на этих узелках мягкую, еще нежнее. Нет, не для того, чтобы она не болела… Я хочу ею чувствовать… Каждой клеточкой существа чувствовать сегодняшнюю ночь и все, что будут после.       — Ты готова, девочка… — улыбаюсь себе, шепча слова Шанталь.       Накинув халат выхожу из ванной, подпоясываюсь на ходу, прихватываю бокал с растаявшим в вине льдом. Босые чуть влажные ноги несут меня на балкон. Он удобно скрыт растительностью, любовно высаженной моими руками и от соседей, и от прохожих, но оставляет мне потрясающий обзор на Неаполитанский залив. Я люблю Италию, я влюблена в Неаполь.       — И в меня?.. — Теплые руки скользят по талии, обнимая меня.       — В тебя я влюблена больше, чем во всё самое прекрасное в этом мире… — разворачиваюсь в теплом кольце рук, заглядывая в серые бездны своего многовекового плена.       Первозданно гладкая кожа, пленительные губы, сразу приникающие к моим с немым требованием любви, что я взрастила в себе в шестнадцать лет. Я смогла исцелить все его недостатки, сделать прежним. Мне хватило сил избавить его от шрамов. Он улыбается, читая мои мысли, снова… Меня это больше не злит. Он читает их здесь, но еще лучше улавливает в Сентфоре. Там слишком опасно, чтобы я была одна. Но я не хочу думать об этом. До возвращения в родной лес еще пять месяцев блаженной неги в его руках.       — Mia regina… — горячие губы скользят по нежной коже моей шеи, обжигая желанием. — я скучал…       — Столько лет жить и такое произношение… стыдно, любовь моя… — скольжу пальцами по бархатной мягкости его щек, впитывая хитрую улыбку.       Смеется, вынуждая меня сжать бёдра. Еще рано… Я хочу насладиться им до постели. Он возбуждает меня уже три сотни лет одним своим существованием.       — Переоденься и пойдем к столу, — целую ямочку на любимом подбородке.       Послушно удаляется. Слежу за широкой спиной, утянутой в белую рубашку, потрясающими ягодицами, укрытыми кремовыми брюками, русым водопадом, рассыпанным по плечам. Всё еще восхищаюсь им как в первый раз. Чувствуя, что от одного его присутствия в опасной близости подкашиваются ноги. До сих пор.       — Я всё слышу, любовь моя… — короткий смешок из спальни, — если ты не в состоянии стоять, я понесу тебя на руках к краю света…       Улыбаюсь, входя следом в спальню. Стоит спиной ко мне у своего шкафа. Манящая нежность кожи. Скольжу по ней пальцами, ощущая каждый позвонок, каждую мышцу… наслаждаясь восхитительным телом. Не удерживаюсь, скользя губами по спине до самой его шеи, зачарованно вдыхая лучший запах тела… с пряными нотками парфюма, слышимого только мне, знакомого только мне, потому, что так близко к нему могу быть только я.       Он замирает и слышу, как он шумно втягивает воздух. Пальцы скользят по его плечам, чувствуя, как каждое прикосновение вызывает разряд удовольствия. Оборачивается резко, вынуждая отступить, но не отпускает далеко. Руки притискивают к широкой груди с пылкостью, доступной только его телу. Я маленькая рядом с ним, миниатюрная, хрупкая. Ему это нравится. Он любит такую О’Нил. Всё еще видит перед собой ту, у которой был первым и стал последним до погибели мира или проклятия, которое мы никогда не передадим, коротая век вдвоём.       Движение воздуха и пленительная нагота нависает надо мной, скользя вдоль тела, над шелком белых простыней, над целой планетой. Руки развязывают пояс халата, и тот, серой невесомой птицей, улетает в полумрак белой спальни.       — Mia tenerezza… — влажное движение языка обводит шероховатый шрам вокруг пупка, — моё совершенство…       Он целует каждый шрам с трепетностью и всей известной ему нежностью. Он любит каждый из них. Не отделяет от меня. Его ладони путешествуют по моему телу, пронизывая его разрядами блаженства. Вынуждают извиваться и просить о пощаде, утолить потребность в его тепле, в его теле, укрыть меня от мира, спрятать под собой от всего зла. Обжигающая улыбка касается бёдер и язык умело раззадоривает плоть. Он знает, как я люблю. Знает, что я люблю. Движения длинные, долгие, сбивающие дыхание и вырывающие из груди всхлипы со стонами, заставляющие запустить пальцы в русый шёлк прекрасных волос.       Несколько минут мучений и пыток прекрасными губами, и я ощущаю самое прекрасное тело в себе. Заполняющее мягко, настойчиво, до конца. Проникая, кажется, до самого сердца. Он выдыхает стоны в мои губы, чертит ими узоры на тонкой коже шеи. Скользит языком по трепещущей под ней яремной венке, пробуя вкус моего сердцебиения.       Мир кружится вокруг нас. Я в плену серых глаз, он в плену голубых. Губы снова сливаются в нетерпеливом танце.       — Моя бессмертная любимая вечность… — шепчу в сладкие губы.       Улыбка в темноте тревожит остатки нервов. Он движется в нужном мне ритме, щедро делясь неземным наслаждением. Под пальцами перекатываются мышцы его плеч и спины. Я наслаждаюсь его потрясающим телом. Каждым дюймом бронзово-молочной совершенной кожи. Каждым обжигающим взглядом, смехом, выдохом.       Он ускоряется, вдавливая мои бёдра в постель быстро, глубоко, предельно нежно. Сладкие стоны заполняют нашу обитель. Скольжу губами по изящной ключице, получая в ответ знакомый нетерпеливый рык из темноты, стягивающий внизу живота каждую мышцу в ожидании огненной кульминации.       — Сара…       Выгибаюсь навстречу заполняющему потоку, хватая губами пахнущий любовью воздух спальни. Опадаю на спину, принимаю вспотевшее от страсти тело в объятия.       — Я никогда не перестану тебя любить…