Errare humanum est

Корво

Стоило Корво увидеть дочь — живую, целую — пружину напряжения в груди отпустило так резко, что он едва сумел вдохнуть. Ноги стали ватными, голова страшно гудела. Корво прижимал Эмили к себе, ткнувшись носом в растрепанные волосы своей императрицы, и с ужасом думал о том, что его кошмар не закончился. Это снова происходит, дворец снова стал огромным осиным гнездом, разворошенным и гудящим. И о безопасности снова придется забыть. Эмили держалась за него крепко, дышала громко и часто. Метка на руке Корво гудела от напряжения, а ведь он успел позабыть о ней, ведь так давно не обращался к Чужому. Но вот они здесь, и повод воззвать к богу есть снова. Владелица корабля представила как Меган Фостер, но Корво знал, что когда-то звали ее иначе. Когда-то она носила имя Билли и прятала лицо за противогазом. Когда-то она была наемной убийцей. Сейчас же от былой силы остались воспоминания, выколотый глаз и культя руки. У нее был попутчик. Корво казалось, прошлое никогда не отступится от него. Будет преследовать всегда, грызть, выедать душу и мучить. Дауд постарел. Конечно, пятнадцать лет прошло. Корво лишь кивнул ему — коротко и сухо, почему-то даже не удивившись его присутствию, а метка вспыхнула мучительным жаром. Дауд тоже ответил ему кивком и отвел взгляд, затягиваясь сигаретой. — Ты их знаешь? — спросила Эмили негромко, вынуждая Корво отвести от Дауда взгляд. — Да, — ответил он честно. — Это… просто очень старая история. Эмили не стала больше ничего выспрашивать, слишком потрясенная сегодняшним днем. На белые дворцовые стены она смотрела с тревогой. Будто их могли увидеть отсюда. — «Падший дом» довольно медленный корабль, — сказала Меган, проходя мимо. — До Карнаки недели пути. Корво устало кивнул, думая, что, может, эти недели пройдут хоть в каком-то подобии спокойствия. Он никак не мог выпустить руку дочери из своей, крепко сжимал ее холодную ладонь своей — такой же холодной, с дрожью вспоминая Колдридж. И с еще большей дрожью вспоминая, как Эмили чуть не упала с маяка. Он бы не успел поймать ее, если бы промедлил еще хоть секунду… От всех «если бы» становилось страшно. Хотя, казалось, куда еще. Тихо затарахтел корабельный двигатель. Корво кинул взгляд на трубу, из которой повалил дым, потом посмотрел на свинцовую неприятную воду. Медленно корабль сдвинулся с места, волны забились о железные борта, и звук был даже приятным. Скоро Эмили ушла спать: Корво с трудом заставил себя разжать пальцы и отпустить ее ладонь. Еще немного он постоял на палубе, устало смотря на отдаляющийся Дануолл. Город, который стал ему домом, и который он все же искренне ненавидел всем сердцем. Скоро накрапывавший дождь усилился, стемнело окончательно, и Корво спустился в кают-компанию. Маленький импровизированный стол с неровными краями был заставлен пепельницами и пустыми бутылками. Ящики с теми же бутылками прятались и под столом тоже. Слева от стола расположилась большая пробковая доска, на ней висели какие-то газетные вырезки и большая карта островов и, поверх нее, карта Карнаки. Справа были свалены какие-то деревянные ящики. На одном из них сидел Дауд. Он курил. Душный запах сигарет густо стоял в помещении. Пятнадцать лет назад он курил что-то другое. Пахло иначе. Почему Корво до сих пор это помнит? На Серконосе сигареты куда лучше, чем на Гристоле. — Привет, — сказал Корво неловко, приваливаясь бедром к столешнице, чувствуя себя ужасно уставшим и разбитым. Дауд кивнул. Он поседел, собрались морщины вокруг его глаз. Одно не изменилось: он все также носил перчатки, прятал руки под дорогой мягкой кожей. Пятнадцать лет… После той ночи с Даудом — первой и единственной — Корво чувствовал себя запятнанным и опороченным, хотя, казалось, куда еще больше. Это все было так неправильно. Он не должен был оставаться с ним, не должен был поддаваться прикосновению. Должен был меч всадить в его беззащитную грудь — а ведь ее подставил! — и уйти оттуда с чувством выполненного долга. Не смог. Лег с убийцей в постель и горел. У Корво долгие месяцы не выходили из головы его руки. Дауд снял перчатки, чтобы коснуться его, и Корво так хорошо помнил мягкую белую кожу, выступающие голубые вены, аккуратно подстриженные ногти, чей длины было достаточно, чтобы слегка приятно царапать, не оставляя долговечных следов. Как у убийцы могли быть настолько красивые и нежные руки? Корво столько раз давил внутреннюю дрожь от той мысли, вспоминая, как те осторожные пальцы касались его не сходящих синяков, как ласково чертили они по линиям проступавшим на руках вен и приносили долгожданный покой. Но потом месяцы слились в годы, и он погряз в заботах, что помогали забыть и об убийце, и о жесткой узкой койке. Видимо, забыл он недостаточно. Иначе бы сейчас внутри не отзывалось тягучей почти томной болью. Пятнадцать лет прошло. Корво всегда так прочно привязывался к людям. — На Серконосе теперь почти не говорят на серконосском, знаешь, — подал голос Дауд, затушив сигарету. Корво вынырнул из мыслей и посмотрел на него. Дауд кривовато улыбался. Это была улыбка человека, который вспоминал что-то из прошлого — того, где все еще было хорошо. Корво вдруг укололо тоской по родине. — В Карнаке я его вообще не слышал. Все вытеснил гристольский. Теперь только в деревнях. Дауд говорил с характерным акцентом: добавлял едва слышную гласную после некоторых согласных в конце слов, тянул раскатистый «р». Корво не припоминал такого в его речи пятнадцать лет назад. Может, так сказалось на Дауде возвращение и годы жизни на Серконосе. Когда-то Корво тоже говорил в такой манере на гристольском. Потом привык. Теперь тоже очень хотелось тянуть «р». — Я не думал, что снова встречу тебя когда-нибудь, — сказал Корво тихо. Дауд пожал плечами. — Я тоже не думал. Но жизнь не всегда считается с нашими ожиданиями. Корво опустил взгляд и дернул уголком губ. Почему-то все это было жутко неловким. Может, потому что он вспоминал эти руки на своем теле. Пятнадцать лет прошло, Аттано, пора бы перестать цепляться за каждую крупицу прошлого, что приходит на ум. — Я почти скучал по тебе, — сказал Корво негромко, в самый последний момент решив добавить «почти», чтобы хоть как-то реабилитировать себя в своих же глазах. Дауд внимательно на него посмотрел. Потом едва заметно кивнул. Будто это было взаимно. — Ее Величество… Эмили знает?.. — Нет, — ответил Корво резковато, понизив голос до шепота, кинув взгляд на распахнутые двери кают-компании. Каюта Эмили была прямо за ними направо. — Нет… Ей не нужно. Она убьет тебя, если узнает. И меня, наверное, тоже. Корво представил, как вонзает меч Дауду в грудь или как перерезает ему горло. Тогда, пятнадцать лет назад, когда убийца попросил его о пощаде, Корво должен был вспыхнуть яростью, потому что просьба была просто абсурдной. Но Корво не сумел. К тому моменту в его груди остался одна лишь выжженная пустошь, пепел, гореть было нечему. Если Эмили узнает, она убьет Дауда. Она зальет его кровью весь корабль, перережет горло и будет смотреть, как он умирает. Она выросла жесткой. Порой пугающей. Корво винил в этом себя. Ей не досталось его мягкости и нервозности. Ей достался стальной стержень, выкованный после убийства матери. Дауд встал со стула с очень тяжелым вздохом. Корво уставился на карту, прикрепленную к большой доске. Дауд встал рядом и привалился к столешнице бедром, тоже смотря на карту. Корво ощутил прикосновение к своей ладони, и его слегка внутренне тряхнуло. Он беспомощно дернул уголками губ. Метку сладко забыто закололо. Он действительно так сильно скучал по этому. Ему за это должно было быть стыдно. Ему и было, пожалуй. Но сейчас об этом не хотелось думать. Сейчас хотелось ощутить хоть какую-то безопасность. Как иронично, что безопасность Корво находил, когда убийца держал его за руку. Дауд приносил ощущение дома. Ощущение дома приносили руны, амулеты, Бездна, распахивавшаяся во снах. Пятнадцать лет назад это позволило Корво не сойти с ума. И вот опять. Снова. Корво увидел несколько амулетов у него на поясе, тоскливо подумав о том, как запрятал все свои в самые глубокие и дальние сундуки дворца. — Я думал, вы с ней разошлись, — сказал Корво негромко. — Она нашла меня пару месяцев назад, — Дауд хмыкнул. На его губах мелькнула очень несвойственная ему улыбка, так похожая на отеческую. — Выследила как-то. Спустя столько-то лет. Не знаю даже, зачем… Но я был рад. В его голосе прорезалась едва заметная гордость. Дауд ушел в каюту, коротко хлопнув Корво по плечу. По спине поползли мурашки от этого прикосновения. Корво остался стоять. Еще некоторое время он разглядывал карту родного города. После индустриальной революции Карнака наверняка очень изменилась. После Корво ненадолго вышел на палубу, но остался стоять под железным навесом, слушая громкий ледяной дождь. Дануолл уже скрылся во влажной дымке ночи. За стеной дождя не было видно даже городских огней. Меган курила в рубке, сидя в темноте. Корво увидел лишь ее смутные очертания сквозь мутное стекло. Он вернулся вниз и повернул налево от лестницы. Каюта была даже просторной по сравнению с остальными помещениями на корабле. Корво привалился к дверному косяку, окидывая помещение взглядом: две раскладные кровати, опять какие-то ящики у дальней стены. К койке Дауда была приставлена серконосская гитара, которую отличала почти треугольная форма и грязно-бирюзовый цвет. Когда-то Корво умел брать несколько аккордов. Дауд лежал, отвернувшись к стене, и наверняка не спал: старая привычка едва ли позволяла спать, когда рядом слышны шаги. Корво устало лег на отведенную ему койку и закрыл глаза. Поясница отозвалась, неприятно заныв. После мягкой чистой постели, какая полагается лорду-защитнику, было особенно непривычно. Он кинул короткий взгляд на чужую спину и закрыл глаза. Это будут долгие недели.

Эмили

Эмили открыла глаза и поняла, что мир ощущается по-другому. Тревожный холод пробирал ее до костей, заставляя сердце колотиться быстрее. Отовсюду за ней будто следили, из темных углов каюты, из-под кровати тянулись черные ледяные щупальца… Эмили встала. Она подошла к двери и дернула за ручку. Дверь не поддалась. Эмили повернулась к ней спиной и увидела, что часть стены отсутствовала, края обросли черным камнем, и огромное безбрежное пространство тянулось далеко вперед. Свинцовая Бездна прокрадывалась внутрь каюты, лизала тенями пол. Эмили стало еще более не по себе. Но она помнила: ее отец носил в себе Бездну. Эту Бездну порой чувствовали смотрители, странно поглядывая на лорда. Эмили порой тоже ловила ее отголоски, легчайшее дуновение, замечала ее у Корво в уголках глаз и тенях его улыбки. От отца тянуло чем-то древним и огромным. Прямо как здесь и сейчас. Эмили вышла из каюты и оглядела бесконечность. На горизонте она становилась черной. Каменная тропа выкладывалась прямо под ее ногами, вела куда-то, и скоро ощущение страха или даже паники просто пропало. Появилось ощущение… Дома. Полнейшей безопасности. Так Эмили ощущала себя в детстве, когда папа держал ее на своих коленях и играл с ней, а мама сидела за какими-то бумагами, и двери комнаты были закрыты, заперты, чтобы им никто не помешал, чтобы никто не вошел и не увидел. Вдалеке виднелось крошечное тусклое солнце, едва разбавлявшее черноту и муть. Эмили пошла дальше, чувствуя, будто что-то следит за ней. Бог появился перед ней в ворохе черных ледяных частиц. Тусклое солнце бросало отсвет на правую половину его древнего лица. Его огромные черные глаза достали Эмили до нутра. Вскрыли ей грудную клетку и заинтересованно прочертили прикосновением по ребрам, если это вообще было возможно. — Императрица Эмили Колдуин, — его голос резонировал с камнями и чернотой, звучал прямо перед ней, из его уст, но в то же время звенел вокруг, вовне, и дрожал в ее позвоночнике. — Я друг твоего отца из старых плохих времен. На мгновение он исчез, но тут же появился дальше, сидящим на камне. — Никогда не думал, что мы встретимся. Я видел, как погибала твоя мать от рук заговорщиков, желавших прибрать твою крошечную империю к рукам. Видел, как тебя спасал человек в страшной маске. Я думал, на том и кончится история. Он говорил точно так, как и должен говорить бог в представлении Эмили: бросался красивыми фразами, бившими точно в цель. У него был ядовитый язык, у этого Чужого, и он знал, что яд не закончится никогда. И все же… все же здесь Эмили чувствовала себя в безопасности. — Но вот империю снова выбили у тебя из-под ног, ты потеряла свой трон, — он вдруг материализовался так близко, что Эмили увидела звездное небо в его блестящих глазах. — И, знай, Далила не отдаст его так просто. Впрочем, тебе повезло, — Чужой сложил руки за спиной, прохаживаясь взад-вперед, а Эмили лишь смотрела. Бог из Бездны все же не был похож на то, что говорили о нем смотрители. — Так что же ты будешь делать, Величество? Эмили шарахнулась: слева из-под платформы выплыл огромный кит. Из его разорванного брюха лилась кровь. — Я пришел к Корво пятнадцать лет назад, и это изменило его, — Чужой сложил руки на груди и слегка склонил голову к плечу. — Твой черед. Эмили помнила метку на руке отца, в детстве она могла подолгу разглядывать ее. Ей казалось, за ней таится что-то сказочное, интересное. Отец говорил: это секрет, он просил ее молчать об этом и прикладывал палец ко рту, делая загадочное лицо. Эмили вздрогнула и взглянула на левую руку, сжимая кулак. Горит… изнутри… Зашипела обожженная кожа, продрало до костей и сухожилий. Проступили на коже знакомые очертания, и остался черный обугленный след. Эмили вдохнула. И вместе с воздухом в легких она ощутила соленую Бездну. Сила наполнила ее вены, принося ощущение того, что она способна почти на все, что угодно. Эмили еще раз кинула взгляд на бога, но того уже не было рядом, а каменная дорожка уводила ее куда-то вперед. Эмили рванулась вперед, выбрасывая руку. Метка вспыхнула, ее легко обожгло. Из руки вырвалась осязаемая тень и дернула ее вперед. Сердце ухнуло, сжалось от ужаса и восторга. Эмили едва не оступилась, когда ноги снова коснулись черного камня. Эмили ощутила себя ребенком, которому досталась потрясающая игрушка. Но то, что она ощущала, когда пользовалась меткой, не умещалось у нее в груди. Да будь у нее такая сила чуть раньше… Далила бы ни за что не сумела захватить ее трон! Эмили опомнилась: Далила и сама обладала чем-то… Самая настоящая ведьма. Она тоже связана с Чужим? Вдалеке Эмили увидела отсвет, слишком яркий, слишком теплый для этого места. Она пошла на этот свет, как мотылек, и скоро увидела, что это светлое марево поднимается над самым настоящим человеческим сердцем. Эмили не сразу решилась коснуться его. Приблизившись, она поняла, что сердце не совсем настоящее. Или… Кто знает, но у него внутри крутились шестерни. Эмили взяла его в руки. Свет вспыхнул еще ярче, Эмили отступила на шаг и увидела… Нечто. Дух был окружен необычно теплым желтым цветом, и на фоне остальной Бездны это резало глаз. Эмили прищурилась, стремясь разглядеть залитое светом лицо, но потом она услышала голос: Я… знаю тебя. Ты помнишь? Эмили содрогнулась. — Мама?.. Столько лет… и тебе пришлось пройти через столь многое. Пусть я и всего лишь эхо, все равно приятно… чувствовать тебя. Против воли Эмили сжала бьющееся в пальцах сердце крепче. Ее затрясло. Ей стало тепло, как будто ее обнимали материнские руки, как давным-давно, когда ей становилось страшно в своей комнате одной и она прибегала к маме. Если бы только я могла дотянуться до тебя и обнять… Эмили подавилась вдохом. В материнском голосе она услышала дрожание и боль, и у нее скрутило за сердцем. Но это все, что я могу тебе предложить… мой дар и мое проклятье. Призрак исчез, развеялся желтоватой дымкой, и скоро теплые цвета исчезли, растворившись в мутной черноте. Сердце в руке Эмили медленно билось. В маленьком стеклянном окошке виднелись вращающиеся шестерни, но оно ощущалось таким живым, сухим, теплым. Эмили не понимала, как это может быть. Сам заговоривший с ней бог казался куда реальнее и правдоподобнее, чем-то, что она держала в руках. Эмили беспомощно сжала сердце в руке, содрогаясь. Здесь нет звезд на небе. Здесь нет неба. Звук будто был прямо в ее голове, он раздавался не извне, а лился прямо в душу, и это оказалось неожиданно сложно вынести. Эмили сморгнула. Слезы прочертили дорожки на щеках, и она зло вытерла их рукавом свободной руки. Она огляделась. Дорожка из камня продолжала вести ее куда-то, и сердце в ее руках вдруг забилось чуть чаще. Эмили послушно пошла, ведомая этим биением. Скоро она увидела святилище. Она видела такие и раньше, когда сбегала из дворца, пряча лицо, и бродила по улицам Дануолла. Натыкалась на них пару раз, иногда находила амулеты и руны, но никогда не брала их с собой. Они казались ей просто мертвыми кусками окаменевших костей. Руна, лежавшая на святилище, звенела. От звона сводило зубы, а сердце в руке колотилось, и из-за стекла виднелся яркий требовательный свет. С неясным еще пока благоговением Эмили коснулась руны из китовой кости. На ней был начертан знак Чужого и высверлены тончайшие узоры. В руке она ощущалась легкой и очень холодной. Метка отозвалась на прикосновение легким покалыванием, похожим на почти щекотное жжение. — Нет никого другого, как Далила. Эмили даже не вздрогнула. Чужой появился сбоку, так близко, что она снова увидела ночное небо в его глазах — на этот раз пустое, без единой звезды. Он говорил полушепотом, с хрипотцой. — Я видел, как она поднялась из грязи. Выживание и амбиции, искусство и магия, да огромная хитрость — все это позволило ей окружить себя толпой поклонников. И все это привело к тому, что ты видела в Башне, — он расхаживал перед ней, задумчивый и загадочный, сложив руки за спиной, а Эмили лишь слушала — и ей жгло метку, и сердце в ее руке колотилось, как бешеное. — Далила так долго вела свою игру. Она пережила все то насилие, которым осыпал ее мир, и получила корону. Но я расскажу тебе секрет: в ее целях получить гораздо более значимый приз. В окружающей темноте глаза Чужого казались еще больше, глубокие тени залегали на его лице, подтирая черты, делая их нечеткими и жуткими, как в кошмаре. Эмили показалось, он практически улыбнулся ей, или так просто легли на его лицо черные отсветы. Он исчез, и вместе с ним исчезла Бездна. Эмили дрогнула и распахнула глаза. Сердце лежало в ее отмеченной руке. Эмили села на постели, оставив сердце лежать на постели, разглядывая его, в ужасе думая, что все это был не просто сон, что она действительно видела маму, действительно… говорила с ней. Эмили прижала руки к лицу. Глаза болели, будто она действительно долго плакала. Но это ведь было в Бездне, а не наяву… Или Бездна тоже часть яви?.. — Эмили? Еда готова, ты будешь?.. Эмили вздрогнула и подняла голову. Отец стоял в дверном проеме, привалившись к косяку, смотрел на нее странно. Он теперь ощущался… иначе. Эмили посмотрела на него внимательно, чувствуя, как слегка приятно тянет метку, будто от желания коснуться его, а в груди разрастается теплом. Он ощущался как дом. Нет, она всегда чувствовала отца именно так: как дом, он всегда ассоциировался у нее с безопасностью, но теперь это приобрело почти физическое выражение. — Чужой говорил со мной, — сказала Эмили. Отец чуть наклонил голову вбок, будто слегка напрягшись. Эмили показала ему метку, и он подался вперед, словно тоже ощутил этот порыв прикоснуться, сжать в руках… — Он пришел ко мне когда-то, — сказал отец, посмотрев на свою ладонь с меткой. — Он дает, а взамен ничего не просит, и это… тогда это меня испугало. Я все ждал, что придется платить. Эмили пожала плечами и теперь показала отцу сердце, опуская взгляд. — Я видела маму там, в Бездне, — прошептала Эмили едва слышно, через силу подняв на отца взгляд. Тот выглядел так, будто его ударили по щеке. Краска сошла с его лица, посерели даже губы. Эмили всмотрелась в его уставшие темные глаза, и сердце прошептало: Он любит тебя. Я чувствую это даже сейчас. Это наполняет меня яростью. Эмили сморгнула влагу с ресниц, но это не помогло. Впервые после смерти матери ей захотелось разрыдаться. Твой отец обращается с тобой гораздо лучше, чем мой обращался со мной когда-то… но и в его сердце все же таится ложь. Эмили посмотрела на него внимательно, пытаясь понять, о чем сказало ей сердце. Но в голове путалось. А голос звучал так глубоко, был похож на спокойные легкие волны, на мощные океанские течения, огибающие крошечные острова. Отец медленно подошел к ней и на сердце посмотрел так, будто оно могло укусить его. Он встал вплотную, сложил большие ладони Эмили на плечи и обнял ее. Эмили поддалась, хватаясь в ответ одной рукой, давясь беспомощным рыданием. Метку приятно обожгло, стоило соприкоснуться с ним. Он лишь крепко сжал ее, прижался губами к макушке и застыл. Эмили чувствовала, как мерно бьется сердце матери в ее ладони. Они прибыли к берегам Серконоса ночью, и даже она была очень душной. Но стоило солнцу подняться над водой, как дышать стало и вовсе невыносимо. Над жемчужной юга стояла пыльная дымка, лучи огромного солнца казались в ней столбами света. Этот же свет отражался от воды, плясал на легких волнах и невыносимо жег глаза. Ветра, казалось, не было вообще. Металлические корабельные борта раскалялись, находиться в каютах было еще тяжелее, чем под палящим солнцем. Здесь все дышало Бездной. Эмили вдруг поняла это, и ей стало тревожно. Мир, привычный и устойчивый, покачнулся даже на уровне реальности, которая теперь казалась потрескавшимся слоеным пирогом. Карнака раскинулась в ложе меж горными хребтами. Огромным гномоном возвышался над городом расколотый надвое скалистый пик, отбрасывая гигантскую тень далеко на запад. Когда-то Эмили представляла Карнаку гигантским красным рубином, блестящим в солнечных лучах. В книгах она читала о городе, полном древних не забытых еще обычаях, городе, что любил людей искусства, городе, где люди говорили на чужом языке, красивом и быстром, как здешняя музыка. Отец рассказывал ей местные легенды, про морских чудовищ, про призраков, что ночами стучатся в окна, держа в костлявых руках фонари. Помнила Эмили и то, каким странным когда-то давно казался ей отцовский говор, он раскатывал «р», когда говорил. Но потом это сгладилось и исчезло. Серконос представлялся Эмили таким же загадочным и древним, как Пандиссия. Карнака обратила свой взор на юг, где не было уже земли, а лишь бесконечный огромный океан. «Падший дом» стоял в ее гавани, а Эмили смотрела в противоположную от города сторону и с трудом давила внутреннюю дрожь, вспоминая, как мечтала в детстве о пиратах и морских приключениях. Теперь же океан казался ей разверзнутой пастью, отражением Бездны на земле. Карнака не была рубином, на жемчужину она тоже тянула едва ли. Город задыхался от жары, пах океаном, солью, невыносимо вонял рыбой и гниющими на солнце останками пойманных китов. Едва среди этого зловонья можно было различить пряные ароматы странных специй. За громкими разговорами рыбаков все равно слышен был мерзкое жужжание, подиравшее до нутра: то трупные осы заинтересованно занимали останки животных. Отец же смотрел на свою родину с тоскливым благоговением.